Кроме Ольги Юрьевны, в светлице находились две юные дочери боярина Серослава Ждановича. Обе боярышни, оторвавшись от рукоделия, смотрели с любопытством на гостью.
Агнесса поклонилась.
– Явилась, значит, – сказала княгиня. – Ну, проходи, садись. А вы, – обратилась она к девицам, – ступайте вон.
Разочарованные боярышни покинули светлицу.
– Ты почто к Успению перестала ходить? – осведомилась Ольга.
– Я у Бориса и Глеба молюсь… Мне там больше по нраву… – смущенно пробормотала Агнесса.
– Не лги! – досадливо перебила ее княгиня. – Скажи как есть, что от мужа моего, князя Ярослава, хоронишься.
– Да, я не желаю встречаться с князем Ярославом, – призналась Агнесса.
– Что же, он тебе совсем не люб? – спросила Ольга с сомнением.
Гостья окинула ее укоризненным взглядом.
– Полгода всего минуло, как я мужа любимого схоронила. Мне никто опосля него не люб.
– А ведь Любим Радкович, упокой его Господи был немолод, – все еще сомневалась княгиня.
– А для меня он был лучше всех молодых! – запальчиво воскликнула Агнесса.
Ольга кивнула.
– Помню я боярина Любима Радковича. Хорош он был – нечего сказать, не всякий юнец мог с ним сравниться. А ты и впрямь его любила, раз решилась отправиться за ним в края дальние, прежде неведомые. Токмо, как любовь не крепка, а со смертью ей конец наступает. Боярина больше нет, а ты еще молода и собой хороша. Неужто тебя взгляды мужские не соблазняют?
– Нет, токмо смущают, – покривила душой Агнесса.
– Покуда смущают, а потом и соблазнять начнут.
– Я завтра же покину Галич, – пообещала вдова, догадавшись, куда клонит жена князя Ярослава.
– Воротишься в Радимычи?
– Нет, там двор разорен. Буду жить с детишками в Перемышле, у моего деверя Бажена Радковича.
Княгиня покачала головой.
– А ты, я гляжу, не больно желаешь жить у деверя. Да, мало кому любо зависеть от родичей. Тебе еще повезло, что ты свекра не имеешь.
Нетрудно было догадаться, что жена князя Ярослава вспомнила собственного свекра, характер которого с годами портился. По Галичу ходили слухи о шумных ссорах Владимирка Володарьевича с сыном и о том, что галицкий князь в ярости может накричать не только на сноху, но даже на двухлетнего внука. Как любая хорошая мать, молодая галицкая княгиня никому не прощала обид, нанесенных ее дитяти.
Старый князь, очевидно, так надоел своей снохе, что, вспомнив о нем, она никак не могла успокоиться. Узкие черные глаза княгини Ольги вспыхнули, отчего ее широкоскулое лицо приобрело немного диковатое выражение.
Внезапно Агнесса поймала себя на мысли, что молодая княгиня ей кого-то напоминает.
А Ольга сказала уже без гнева:
– Хотя бывают и добрые свекры. Вон мой отец невестку свою лелеял и холил, пока мой брат Андрей по свету мотался.
– Андрей? – воскликнула Агнесса, вспомнив рыцаря, привлекшего ее внимание в Никее.
– А ты никак знавала моего брата? – удивилась Ольга.
– Не то, чтобы знавала, – ответила Агнесса и рассказала о своей встрече с князем Андреем, не упомянув при этом о Борисе.
Княгиня покачала головой.
– Вон оно как бывает. Тесен однако мир.
Рассказ гостьи произвел на нее благоприятное впечатление и, расчувствовавшись, она проговорила уже мягким голосом:
– Ладно, ты особливо не торопись. Можешь ехать не завтра, а дня через три.
Агнесса поклонилась.
– Спасибо за милость, княгиня.
– Ступай! – велела Ольга.
В сенях боярыня сообщила поджидавшей ее Боянке:
– Мы перебираемся в Перемышль.
Служанка понимающе кивнула.
«Господи! Хоть бы Бруно не было во дворе! – подумала Агнесса. – Глядеть на него – свыше моих сил!»
Однако рыцарь из Эдессы никуда не делся – он стоял возле колодца вместе с прибывшими из Киева людьми. Тут же были и их кони, которых никто из слуг галицкого князя не спешил принимать.
Стиснув зубы и стараясь не смотреть на Бруно, Агнесса пошла через двор, а за ней шагала возмущенно сопящая Боянка. Внезапно обеих женщин едва не сбил с ног киевский боярин, выбежавший из палат Владимирка Володарьевича. Петр Бориславович был вне себя от гнева и так бранился, что у Агнессы порозовели щеки.
– Что стряслось, Петр Бориславович? – спросил рябой киевлянин.
Боярин выругался еще похлеще.
– Что же все-таки было? – вмешался Бруно.
– Был срам один! – раздраженно ответил Петр Бориславович. – Я князю Владимирку напомнил о его скрепленном крестным целованием обещании – воротить города отнятые у киевского князя, а он, богохульник, мне в ответ: «Уж больно невелик был тот крест, кой я поцеловал!» Тьфу на него, христопродавца!
Боярин плюнул в сердцах и опять выругался.
– Неужто так и сказал? – удивился рябой.
– Как есть! – подтвердил Петр Бориславович и, выругавшись еще раз, добавил: – А потом князь Владимирко и вовсе прогнал меня со словами: «Довольно ты наговорил, а теперь ступай отсель!» На том наша беседа и кончилась. Кинул я князю грамоты его целовальные и вон из хором.
Киевляне возмущенно загалдели.
– То-то, я гляжу, наших коней никто не принимает, – сказал юноша с едва начавшей пробиваться бородкой.
Ворча боярин взобрался в седло. Остальные участники неудачного посольства тоже поспешили сесть на коней. Дернув поводья, Бруно так посмотрел на стоящую посреди двора Агнессу, что она вся сжалась. Киевские послы направили лошадей к воротам, а дружинники галицкого князя дружно засвистели и кто-то даже бросил вслед киевлянам камень.
– Что теперь будет? – прошептала Агнесса.
– Война будет новая, – высказалась Боянка.
В волнении боярыня вернулась домой, где заботы, связанные с подготовкой к отъезду, несколько заглушили ее тревогу. Вечером Агнесса отправилась в храм Бориса и Глеба, а когда она вместе со своими слугами шла после службы по улице, неожиданно со стороны княжеских палат послышался шум, и, спустя немного времени, к северо-восточным воротам детинца промчались верховые.
«Что еще могло случиться? Спаси и сохрани нас, Боже!» – забеспокоилась боярыня, и велела Жердею разузнать, чем вызвана такая суматоха в столь поздний час.
Дома Агнесса вызвала в большую горницу дударя Лепко и велела ему сыграть что-нибудь спокойное, но не заунывное, а сама села за прялку. Боянка и Найдена тоже пряли.
Лепко извлек из своего нехитрого инструмента нежную, удивительную по красоте мелодию.
– Замечательная песня, – похвалила музыканта боярыня. – Угодил ты мне, Лепко.
Юноша печально вздохнул:
– Брат мой, Гудим, угодил бы тебе больше. С ним никто не мог равняться в умении на дуде играть.
Агнесса знала, что Гудим пропал почти восемь лет назад. За прошедшие годы Лепко не переставал тосковать по старшему брату и даже дал зарок не жениться до его возвращения.
– Сыграй еще, Лепко, – велела Агнесса дударю.
Но не успел музыкант исполнить ее желание, как дверь отворилась, и на пороге возник возбужденный Жердей, а из-за его спины выглядывал растерянный Поспел.
«Случилось что-то ужасное», – со страхом подумала Агнесса.
Не снимая верхней одежды, Жердей прошел в горницу и громогласно возвестил:
– Князь Владимирко преставился, упокой его Господи!
– Боже милосердный! – воскликнула Боянка.
Найдена ахнула и перекрестилась.
– Когда преставился? – спросила Агнесса дрожащим голосом.
Бросив на пол шапку, Жердей затараторил:
– Владимирко Володарьевич нынче был не в духе, опосля того, как выпроводил послов киевского князя, и кричал не токмо на слуг, но и на сына с невесткой. Потом они всем семейством отправились к Спасу, на вечерню, а в храме случился со старым князем удар. Не иначе Господь наказал нашего князя за нарушение крестного целования.
– Неужто он помер прямо в храме? – спросила Боянка.
Жердей помотал головой.
– Нет, старый князь отдал Богу душу опосля того, как его в хоромы перенесли.
– А что за люди поскакали из Галича на ночь глядя? – осведомилась боярыня.
