– Так откуда ты можешь знать, что это не Гатал?

– Гатал убит. Это их новый вождь. Его называют Эохайд.

Так в деревне впервые прозвучало имя Эохайда, которое повторялось потом часто и с такой ненавистью, какой никогда не вызывал его предшественник.

– Кто он такой? Откуда взялся? – спросил, наконец, Фарзой.

– Я скажу тебе то, что сумел узнать, – проговорил Эйте вполголоса. – И если это ложь, то пусть она падет на тех, кто солгал мне, потому что я передам тебе услышанное слово в слово.

Фарзой кивнул в знак согласия.

– Кто такой Эохайд, не знает никто, кроме, может быть, кузнеца Эогана, – тихо сказал Эйте. – Однажды его нашли на берегу реки. Он был нем и беспомощен, как новорожденное дитя. В одной руке у него был кусок хлеба, в другой – длинный меч Илгайрэх, посвященный Хозяину Подземного Огня. В их деревне говорили, что его послали сами боги морского берега. Его матерью называют Элизабет, отцом – Темный Илгайрэх.

– Он разговаривал с тобой, Эйте?

– Да.

– О чем?

– Он спросил…

Вот оно. Вопросы. Эйте отвечал на вопросы Эохайда. Вот и разгадка маленькой тайны спасения этого щенка. На лице Фарзоя появилось злое выражение.

Эйте молчал. Ему только сейчас подумалось, что вопрос, который задал ему Эохайд, был довольно странным.

– Что же он спросил у тебя, Эйте? – заранее гневаясь, повторил вождь.

– Он спросил, сколько мне лет.

Фарзой задохнулся, но Золотой Лось продолжал оставаться спокойным и светлым. С трудом взяв себя в руки, вождь заговорил снова:

– И что же ты ему ответил, Эйте? Стал жалобить, говорить, что ты последний сын у матери?

– У меня не было сил, – сказал Эйте. – Я даже не помню, сумел ли вообще ответить хотя бы слово…

– Дальше, – сквозь зубы приказал Фарзой.

Дальше…

Эохайд велел накормить пленника и перевязать его раны, а потом позволил уйти. В двух милях от деревни Эйте нашел Инген.

– Значит, надо так понимать, что этот Эохайд отпустил тебя?

Эйте поднял голову. В конце концов, он не совершал недостойных поступков, и ему нечего было стыдиться.

– Да, он велел отпустить меня.

– Почему?

– Может быть, он хотел, чтобы я рассказал тебе об этом? Может быть, он думал, что узнав о наследнике Гатала, ты испугаешься?

Фарзой презрительно сжал губы. Но он и в самом деле был испуган.

Он знал, что никто из морастов не усомнится в его бесстрашии. Однако Фарзой мог ввести в заблужение кого угодно – только не Асантао. Ясновидящая стояла за его плечом, и тем не менее он ощущал ее присутствие так же явственно, как солнечное тепло.

– Что еще ты узнал об этом Эохайде?

– У него хитрый и умный советчик, кузнец, слуга Подземного Хозяина. Эохайд умело пользуется его хитростью.

– Почему ты называешь его наследником Гатала? – нетерпеливо спросил Фарзой.

– Он взял себе в жены его вдову, Фейнне.

За все время допроса Золотой Лось ни разу не вспыхнул. Это означало, что Эйте говорил правду. Фарзой сам не понимал, почему он так зол на юношу.

– Хорошо, – после короткой паузы сказал Фарзой. – Что еще?

– В бою победить его невозможно, но он редко убивает…

– Если ты струсил, Эйте, – не выдержал Фарзой, – то это еще не повод считать трусами всех нас. Мы не побежим лизать пятки твоему Эохайду.

Эйте побледнел. Он раскрыл было рот, но поймал внимательный дружеский взгляд Асантао – и промолчал.

Не помня себя от ярости, Фарзой сказал:

– Пусть проклятые колдуны, Эоган и Эохайд ведут свое племя хитростью и темным оружием. Рано или поздно их поглотят силы мрака, которому они предали свои души.

Наступила мертвая тишина.

И тогда Золотой Лось, который не терпел лжи, произнесенной в своем присутствии, залился алой краской гнева.

Эйте лежал в доме своей матери, Эсфанд, когда туда вошла Асантао. При виде колдуньи, Эсфанд тут же встала, отставила в сторону горшок, в котором взбивала масло, и склонила голову.

– Пусть руки ясной Ран расчистят твои пути, Асантао, – сказала женщина и указала ей на скамью, покрытую тканым ковром.

Асантао улыбнулась и села.

– Я не сделала ничего, за что меня следовало бы так благодарить, Эсфанд.

Эсфанд подала ей тертой брусники с медом. Сложив руки на поясе, она смотрела, как Асантао пьет. Вернув чашку и поблагодарив, колдунья поднялась со скамьи.

– Где твой сын?

– Он спит, – испуганно сказала Эсфанд и невольно сделала шаг в сторону, загораживая вход в комнату. – Зачем он тебе? Его зовет Фарзой?

– Нет, вовсе нет.

– Пожалуйста, заступись за моего мальчика, Асантао, – тихо проговорила мать. – Ты видишь. Фарзой послушается тебя.

– Фарзою скоро будет не до мелких обид. Ничего не бойся, Эсфанд.

– Что мне сделать для тебя? – спросила мать.

– Ничего. – Асантао встретилась с ней взглядом, и из глаз женщины стал постепенно уходить страх. – Не бойся, – повторила маленькая колдунья. – Позволь мне только взглянуть на Эйте.

– Но он спит, – сказала Эсфанд поспешно.

– Я не разбужу его. Мне нужно просто его увидеть.

Эсфанд вздрогнула, помедлила еще секунду и очень медленно отошла в сторону.

Асантао перешагнула порог.

В комнате было по-вдовьему чисто. Она присела на длинную лавку в головах постели Эйте. Он спал и дышал во сне тихо и ровно.

Еле слышно колдунья заговорила:

– Вернись назад… Вернись в битву, Эйте…

Эйте шевельнулся, сморщился, простонал и мучительно выдавил:

– Мне больно…

Асантао поднялась и теперь стояла неподвижно, внимательно вглядываясь в его лицо. Эйте вздрагивал.

– Кто ранил тебя?

– Не вижу… Я не вижу его. Я лежу в траве… Надо мной занесен меч, и я знаю, что сейчас он упадет…

– Но меч не падает, – напомнила колдунья.

Голос Эйте дрогнул.

– Да, потому что появился он. На нем светлый волчий мех. И это не Гатал.

– Он прогнал твоего врага? Что он говорит?

– Он просто появился и стоит надо мной. Остальные… Остальное исчезло. Только он.

– Что ты чувствуешь, Эйте?

– Я боюсь его. Я смертельно боюсь. У него в руке длинный меч, от клинка исходит сияние. И жар. Весь мир в тумане, и только он в лучах солнца. Он прекрасен, как Арей.

– Он говорит с тобой?

– Он склоняется ко мне, но я не вижу лица. На нем шлем, и медь горит так, что больно смотреть.

– Волосы?..

– Белые, короткие, как у всех них…

– …Глаза?.. – подсказала Асантао, и Эйте подхватил, словно они исполняли речитатив на два голоса:

– …светлые, внимательные…

– Ты видишь их в прорези шлема?

– Да…

Эйте сделал паузу, не веря воспоминанию. Но теперь он действительно видел эти серые глаза в прорезях сверкающего шлема. И не в силах противиться той правде, которую знал, он вымолвил:

– И они смотрят на меня с жалостью…

Юноша дрожал, вытянувшись на кровати, и бессвязно говорил, говорил, торопясь выплеснуть все то, что хлынуло в его память: как его тащили по густой траве, как он лежал, связанный, у колодца в их деревне, и как из пыли и кровавых облаков показался прекрасный воин в серебряной звериной шкуре и что-то сказал, издалека показывая на него, и чьи-то руки грубо дергали веревки, чьи-то жесткие пальцы сдавливали края раны, совали ему в рот какие-то полусырые куски, и вокруг говорили: «Эохайд, Эохайд…»

А потом он остался один на лесной дороге и побрел, спотыкаясь, к своему дому…

– Тихо, тихо, – ласково сказал Асантао. Ее теплые пальцы коснулись его висков, и он замер, потом еле слышно вздохнул.

– Спи, Эйте, – проговорила колдунья. – Скоро ты будешь совсем здоров.

И склонившись поцеловала его в лоб.

У Фарзоя не было ни сына, ни брата, ни друга – никого, с кем он мог бы говорить по душам, перед кем не побоялся бы раскрыть свои мысли, кому посмел бы признаться в том, что нуждается в помощи и совете. С годами он становился все более угрюмым и замкнутым.