– Да, – сказал Аэйт, слегка отворачиваясь от тяжелого дыхания старухи.
Имд оттолкнула его.
– Ах, мерзавец, – повторила она. – Жаль, что он мертв. Тебя, касатик, я тронуть не могу. Слишком много в тебе света, слишком уж горячий ты. Как бы меня Хозяин не спалил за тебя, видишь какое дело. Разорвала бы я тебя, касатик, на куски, своими бы руками разорвала за Кочующий Замок, да не могу. Опасаюсь. Вот огорчение… А вот Вальхейма бы я зубами сгрызла. Жаль, что умер… Рано погиб, рано. И умер-то, небось, легко, а?
Аэйт кивнул.
– Ну и пес с ним, – вздохнула ведьма. – Но тебе, касатик, из этого мира все равно пути нету. Здесь останешься. Туманно тут, сыровато, конечно, душновато, но уж извини. Иначе сплошные пожары. Моя-то дурища – видишь, как жрет? – Ведьма кивнула в сторону саламандры.
– Почему же нет пути? – возразил Аэйт. – Вы хозяйка этого мира, госпожа Имд, значит, знаете здесь все входы и выходы.
– Входы, голубь, есть. А выходов – нет. Река ушла в болото и исчезла в нем, а болото пересохло. Без реки, сам понимаешь, Аэйт, хоть ты и маленький, никаких выходов быть не может. Так что здесь будешь жить. Хозяин Подземного Огня тебя тут не согреет, и глаз Хорса не углядит в таком-то тумане. – Она зевнула. – Эхе-хе… Может, со мной когда в картишки перекинешься…
Аэйт, щурясь, смотрел на ведьму и молчал.
Он видел, что она не может отыскать границ его возможностей и потому откровенно врет. Из этого мира был выход. И Аэйт знал, что найдет его.
Близилась осень. Стычки между племенами на болотах к северу от Элизабет участились. Гатал оттеснил морастов от соляного озера и сжег святыню их воинского союза. После этого удача отвернулась от Фарзоя и его народа. О страшной гибели Гатала было уже известно, но его место неожиданно занял другой. И об этом другом никто ничего толком не знал.
Фарзой потерял земли по речке Мыленной и таким образом лишился удобного выхода к реке Элизабет. Это произошло совсем недавно.
Было утро второго дня после нового разгрома. Фарзой сидел у входа в свой дом – похудевший, постаревший за эти недели на несколько лет. Красный шрам некрасиво выделялся на изжелта-бледном лице. Он смотрел на солнце, тонущее в осеннем тумане.
Почему же случилось так, что один за другим его предавали самые близкие – его надежда, его будущее? Сперва сыновья единственного друга, погибшего много лет назад Арванда. Лживый, трусливый мальчишка Аэйт попался в плен, и ради него старший брат совершил преступление. Фарзой не мог нарушить клятвы, которую дал при всех. Вор, посягнувший на золото для Тиргатао, должен был умереть. И когда этим вором оказался Мела, Фарзой велел отвести его к обрыву и столкнуть на острия копий. Мела ушел, не оглянувшись.
И Фрат, воительница с красными стрелами в волосах, не задумываясь, нарушила запрет и побежала к скале, желая убедиться в том, что Мела мертв. Ее привели к Фарзою, и она созналась в своем поступке, но раскаяния от нее он так и не дождался. В гневе он выдернул из ее волос красные стрелы, и белые пряди упали ей на лоб. Она продолжала стоять прямо и только сдвинула брови. Своей рукой он сломал стрелы и хлестнул обломками ее по лицу.
Отец Фрат стоял белый, как гипс, который добывают у Красных Скал. Но даже Фратак не посмел произнести ни слова в защиту своего последнего ребенка. Не было никого, кто осмелился бы возражать Фарзою, когда вождь гневался.
Никого – во всем поселке.
Кроме Асантао.
Фарзой заскрежетал зубами.
Все эти годы было так: по правую руку от него стоял Мела, по левую – Фрат, а за плечом он чувствовал молчаливое присутствие Асантао. Это делало его сильным. Его власть была заключена в треугольник: мужчина – женщина – светлая Сила. Теперь треугольник распался.
Злое лицо Фрат стояло у него перед глазами – такое, каким оно было в тот день. Оно застыло, как маска, раскрашенная в три цвета: белые волосы, черные брови, алые полосы от удара по щеке. И когда он уже хотел было сказать, что отныне ей нет больше места под сенью рогов Золотого Лося, вперед вышла Асантао и отстранила его.
– Все вы молчите сейчас, – сказала собравшимся Асантао, негромко, но очень отчетливо. – И даже ты, Фратак, молчишь. Тогда скажу я. Раз никто из вас не решается поднять голос за эту девочку, то, в таком случае, я забираю ее к себе. – Она протянула руку, и Фрат шагнула ей навстречу. Ясновидящая сжала ее плечо и улыбнулась. – А теперь пусть кто-нибудь отберет ее у меня.
Так открыто она еще никогда не выступала против Фарзоя, и это яснее всяких слов сказало вождю о том, что его время близится к концу.
– Ты видишь, Асантао, – сказал он ей тогда, но не сумел сдержать досады и швырнул обломки красных стрел под ноги колдуьи. – Забирай ее себе и делай с ней, что хочешь. Отныне я забыл ее имя.
И Асантао ушла, крепко держа девчонку за руку. Все расступались, освобождая им дорогу, и никто не смел поднять глаз…
Асантао показалась на деревенской улице. Можно подумать, что это мысли Фарзоя вызвали ее. Утреннее солнце уже пробилось сквозь туман и поблескивало на золотых украшениях ее головной повязки. В толстых косах Асантао синели цветки цикория – такой же знак надвигающейся осени, как стаи перелетных птиц в небе или первые желтые листья на деревьях.
Фарзой встал и кивнул ей.
– Иди со мной, вождь, – сказала колдунья, не здороваясь. – Твой народ стоит под Золотым Лосем и ждет тебя.
– Что-то случилось?
– Да. – Асантао казалась встревоженной. – Но прежде чем ты сделаешь отсюда первый шаг, я скажу тебе одну вещь. Если ты опять захочешь совершить жестокость, то помни: пока я жива, я буду стоять на твоем пути.
Несколько секунд смотрел Фарзой в теплые глаза Асантао.
– Хорошо, – сказал он наконец. И еще раз подумал о предательстве.
Возле Золотого Лося действительно собрались уже почти все. В полном молчании Фарзой прошел вперед, остановился, повернулся к толпе.
– Ради чего вы звали меня? – спросил он.
Вместо ответа вперед вытолкнули паренька в окровавленной одежде, и тот упал на четвереньки у ног вождя. Незаметно оказавшись рядом, Асантао сказала вполголоса:
– Встань, Эйте.
Паренек с трудом поднялся. Фарзой уставился на него тяжелым, неподвижным взглядом. Два дня назад в сражении у речки Мыленной Эйте попал в плен. И вот он стоит перед ними, живой и невредимый. Впрочем, не такой уж и невредимый: правая сторона груди у него перевязана, и кожа на лбу рассечена. Сейчас это не имело большого значения. Важно было другое: он остался жив и каким-то образом сумел вернуться домой. Интересно, какую цену он заплатил за возвращение?
Фарзой поднял взгляд к Золотому Советнику Истины.
Эйте тоже смотрел на Лося. Он знал, что в присутствии этой святыни еще никому не удавалось солгать безнаказанно. Но Эйте и не собирался никого обманывать.
Фарзой долго молчал, прежде чем задать первый вопрос. В деревне было очень тихо, и только где-то в доме плакал ребенок. Наконец вождь спросил:
– Где же ты был эти дни, Эйте?
– В плену, – ответил юноша.
– Как ты попал в плен?
– Должно быть, после того, как меня ударили в грудь. Я плохо помню, как это было.
– Если ты был ранен в битве, то почему мы не нашли тебя после сражения? Сейчас осень, пленных больше не берут.
– Я не знаю, почему они это сделали. Но их вождь не позволил меня добить и велел вынести с поля боя.
– Ты уверен, что это был их вождь? – переспросил Фарзой.
– Да.
– Ты разглядел его?
– Да, – сказал Эйте и перевел дыхание. – Даже слишком хорошо. Вместо плаща он носит волчью шкуру.
Фарзой недоверчиво перевел взгляд с юноши на Золотого Лося.
– Волчью шкуру? Но ведь Гатал погиб.
– Это был не Гатал, – ответил Эйте. – Кто-то другой надел его плащ и взял его меч.
– Как он выглядит? – допытывался вождь.
Эйте покачал головой.
– Я не видел его лица. Он носит кожаный шлем с медными пластинами.
