Когда-то Ингольв страстно мечтал избавиться от Торфинна. Власть старика порой становилась непереносимой, особенно в первое время, когда Замок кочевал в самых удаленных от Ахена мирах и все вокруг было болезненно чужим. И вот неожиданно оказалось, что без Торфинна, без его метких, злых насмешек, без его тревожащей мудрости, сомнительных афоризмов, расчетливой жестокости и чудовищных приступов меланхолии мир показался капитану пустыней.

На него упала тень. Не поднимая глаз, он сказал Аэйту:

– Уходи.

– Я не донесу брата на себе, – спокойно сказал Аэйт.

Помедлив, Ингольв стал, без всяких усилий поднял Мелу на руки и зашагал к обрыву – туда, где пряталась тропка. На краю остановился и невольно загляделся на реку, петлявшую среди красных скал и синих лесов. С холма было видно на много миль.

Элизабет лежала перед ним, такая капризная, вольная и прекрасная. И всего несколько шагов отделяли Вальхейма от города Ахен.

Вдруг у него перехватило горло. Незаметно оказавшийся рядом Аэйт тут же тихонько сказал:

– Вальхейм, ведь ты теперь свободен.

Ингольв резко повернулся к нему.

– А зачем? – в упор спросил он. – Зачем она мне, эта свобода? Что я буду с ней делать?

Аэйт не ответил, хотя на этот счет у него имелось свое мнение.

Вальхейму почудилось, что из-за плеча Аэйта ему лукаво подмигнул красный глаз Хозяина на рукояти меча.

Продрав глаза около полудня, Пузан громко зевнул, повозил пальцем в ноздре, потом выбрался из дома и прищурился на солнце.

Что-то было на сопке не так, как всегда.

Пузан поглядел по сторонам, обошел вокруг дома и позвал:

– Господин Синяка! А господин Синяка!

Ему никто не ответил, и это было странно. Обычно Синяка вставал ни свет ни заря, но великана не будил, позволяя тому выспаться. Синяка считал, что привычки хозяина, будь он хоть трижды могущественным магом, не должны доставлять тягот великанам, которые любят похрапеть на утренней зорьке. И потому заваривал чай, оставляя ведро на углях, чтобы не очень остывало, и шел с кружкой на берег – должно быть, думал там о чем-то.

Но ни чая в ведре, ни самого Синяки Пузан не обнаружил и потому не на шутку встревожился.

– Понесло же его куда-то, – бормотал Пузан, выписывая петли вокруг дома. – Никогда не знаешь, что ему в голову взбредет, милостивцу и благодетелю…

Он спустился к заливу и прислушался. В какой-то миг ему показалось, что от города доносится колокольный звон.

– Опять Карл Великий где-то помер, – проворчал Пузан. – И все им неймется. Там, поди, всего два колокола и осталось, а как трезвонят…

И тут он, наконец, увидел Синяку. Чародей лежал лицом вниз в густом камыше, на самом берегу. Левая его рука, упавшая в воду, качалась на мелких волнах, набегавших на гальку, как неживая.

– Господин Синяка! – завопил великан, мгновенно переходя от ленивого недоумения к панике. Он скатился в камыши и схватил Синяку за плечи. Бессильно мотнулась голова. Пузан уложил его себе на колени и принялся водить своей шершавой лапой по смуглому лицу. Время от времени великан наклонялся и дышал на своего господина в попытке согреть его.

– Несчастье-то какое, – бормотал он, озираясь по сторонам, видимо, в поисках помощи.

– Перестань причитать, – прошептал Синяка, – я еще жив.

– Конечно, живы, – сказал великан, приободрившись, и пригладил темные вьющиеся волосы Синяки. – Кто же говорит, что вы умерли? А вчера и третьего дня весь день босиком ходили и перенапрягались в такую жару – вот и результат… Потому что надо себя немножко и поберечь. А то как малое дитя… – Он шумно всхлипнул.

– Пусти-ка, – сказал Синяка и, хватаясь за великана, сел.

Пузан обнял его и прижал к себе.

– Вот и ладно, – сказал он. – Я сейчас чайку согрею… Жалко, что вы кристалл разбили, господин Синяка. Это вы не подумавши сделали. Сидели бы мы с вами сейчас в доме на лавочке, чай бы пили с мятой и поглядывали себе, что и где происходит…

– Не зря, – сказал Синяка. – Я его правильно разбил, Пузан. Еще минута – и он уговорил бы меня…

– Да кто «он»-то?

– Торфинн.

– Ну вот, опять вы за свое! – с досадой сказал Пузан. – Дался вам этот душегубец… Он – где, а вы где? Или… – Внезапно страшная мысль пришла ему на ум, и он даже задохнулся. – Или он здесь? – вымолвил великан, серея.

Синяка слабо улыбнулся, качнул головой.

– Ну так чего пугаете… – Пузан едва не плакал. – Все бы вам надсмешки строить…

– Я не пугаю, – тихо сказал Синяка. – Я видел его в кристалле. Хотел попросил, чтобы он отпустил Аэйта и Мелу.

– А он что?

– Сказал, что они, согласно пророчеству, его погубят.

– Эх, вы! – произнес Пузан с выражением. – Кому поверили? Да Торфинн соврет – недорого возьмет. А вы туда же. Уши развесили. Он, конечно, рад стараться, видя такую наивность. Вы же как дитя, господин Синяка. Всякий норовит в доверие влезть и надуть! – Он подумал и добавил в сердцах: – А хотя бы и так! Хотя бы и погубили!

– Сказал, что мы с ним уйдем из этих миров одновременно, он и я, – продолжал Синяка.

Великан зажал ему рот ладонью, больше похожей на лопату.

– И слушать не хочу. Ежели ходить босиком и спать на сыром песке – тогда конечно. Тогда что угодно может случиться, без всякого Торфинна, и очень даже запросто.

Синяка отвел огромную ладонь от своего лица. Словно не расслышав великаньего выступления, добавил тем же тоном:

– И он едва не уговорил меня. Еще немного, и я выдал бы ему, что у Аэйта в ладони живет разрыв-трава, что мальчик наделен Светлой Силой, что он разрушил засов своей камеры и сейчас прячется у Вальхейма, и что Вальхейм предаст своего хозяина, потому что я велел Аэйту назвать капитану мое имя.

– Вы что это, господин Синяка? – Великан даже подскочил. – Вы что такое говорите, а?

– То и говорю. Как бы я, по-твоему, после этого жил? – Он усмехнулся. – И ведь ничего не стоило произнести эти несколько слов. Так и тянуло – поднести к губам кристалл… Вот я его и…

– Вы успокойтесь, господин Синяка. Подумаешь, стекляшку кокнули… Совсем даже неинтересно, что там у них происходит. Что мы с вами, кочующих замков не видели? У нас своих забот хватает.

– Я и без кристалла знаю, что случилось, – сказал Синяка, прикрывая глаза.

Великан шевельнулся, но задать вопрос не отважился. Синяка уловил его движение.

– Торфинна больше нет, – сказал он ровным, мертвым голосом.

– Откуда вам известно? – жадно спросил Пузан.

Синяка коснулся ладонью груди.

– Болит… – прошептал он. – Не мучай меня, Пузан…

– Да забудьте вы его! – в сердцах закричал великан. – Сдох – туда ему и дорога. Я вас вылечу. Сейчас травы заварю, то, се… Лешака пригоню какого-нибудь, намедни шастал тут один, немытую кастрюлю всю ночь гонял языком по двору – вылизывал…

Он взвалил Синяку на плечо и потащил к дому, на ходу развивая вслух свои хозяйственные планы.

Увлеченный потоком мыслей, не сразу расслышал синякин голос. Наконец, он остановился и переспросил.

– Что вы сказали, господин Синяка?

Синяка вздохнул и повторил:

– Сказал, что теперь время пойдет быстрее.

Теперь Аэйт шел первым. Обычно он всегда видел перед собой спину старшего брата, и сейчас от пустого горизонта ему делалось не по себе. На ходу он бормотал под нос обрывок какой-то полузабытой песни:

За ним шаг в шаг ступал рослый человек, которого Аэйт заставил помогать себе. Он нес Мелу. Стриженые белые волосы щекотали шею Вальхейма. Даже сквозь одежду Вальхейм ощущал жар его тела. Камешки хрустели под тяжелыми сапогами капитана. Мела не то спал, не то опять потерял сознание.

Заметно темнело. Аэйт не понял, когда именно они покинули мир Красных Скал. Споткнувшись в сумерках о камень, он увидел, что закат угасает и близится вечер. Настоящий вечер. И когда позднее на темном небе появилась луна, она тоже была другой – далекой, белой.