Отшельник умолк. А Роман сел, скрестив ноги, и долго-долго медитировал.
— Мне надо! — повторял он сначала мысленно, затем шепотом: — Мне надо! Мне сейчас в голову ударит идея! Мне сейчас в голову ударит идея!
Это продолжалось до тех пор, пока Романа действительно не ударило слегка по голове. Прикосновение было легким-легким, но Роман его почувствовал и тут же открыл глаза. К сожалению, это был не идея, а мусор — свернувшаяся в трубочку наклейка, которую роботы из пиццерии отодрали когда-то с борта своей шлюпки, пытаясь спастись от притяжения Черной дыры. Роман тоскливо развернул ее и прочел: «доставка пиццы». И понял, насколько все безнадежно. Он поискал взглядом Википеда, чтобы найти хоть каплю сочувствия, и Википед конечно оказался рядом: он заглядывал через плечо Романа любопытными видеокамерами.
— Я еще не знаю, что ты задумал, — ворчливо произнес Википед, — но мне эта идея совершенно не нравится!
— Да я вовсе ничего не задум... — огорченно начал Роман, но осекся. Глаза его неожиданно загорелись.
* * *
Днем и ночью, двадцать четыре часа в сутки, двенадцать месяцев в году подпольный цех внутри летающей крепости Блэкмора производил нано-оружие и нано-наркотики, безнадежно отравляя токсичными выбросами экологию того места космоса, где в данный момент дрейфовала неуловимая база.
Несмотря на тревогу, объявленную разъяренным Блэкмором, и приказ поймать мерзкую девчонку живой или мертвой, завод продолжал работу — двигались конвейеры, дымились чаны, штамповались трехмерные голографические наклейки на бутылки и пузырьки, изображавшие череп с костьми (Блэкмор всегда опасался возможных подделок). Все так же гориллоподобные стражники — теперь мы знаем, что это были неандертальцы — расхаживали с электрическими хлыстами, подгоняя рабов-роботов.
Несмотря на объявленную тревогу, стражников в помещениях было не так уж много — большая часть по-прежнему сидела в казарме, потому что не все сумели вспомнить, что означает вой сирены и мигание красных ламп, и что в этом случае положено делать. На их памяти такого никогда не бывало, а инструктаж Блэкмора был давно забыт. Посовещавшись, они решили, что раз сирена (звук, вслух, громко) — значит, пора петь песни.
Как известно сегодня любому школьнику, в языке неандертальцев каждый из звуков (например Ы, А, У, РР-Р, ХЫ и так далее) означал сразу целое слово. Поскольку гортань пещерного человека способна издать не так уж много разных звуков, то и слов в языке неандертальцев было ровно сорок штук, и плюс еще одно нецензурное — «УХ», за которое у любого приличного костра сразу били палкой по голове. Однако этих слов вполне хватало, чтобы объясниться в любви, попросить в долг еды, позвать на охоту, рассказать о доблестных подвигах отцов или спеть песню.
Песни у неандертальцев были тоже очень простые, зато искренние. Рифму неандертальцы не знали вовсе, припевы тоже были не в моде, и песня обычно состояла из одной строчки. Зато эта строчка повторялась как минимум, раза три.
Честно говоря, за минувшую сотню тысяч лет песни на Земле изменились не принципиально — просто добавилось больше лишних слов, строчки стали чуть длиннее, а повторы — чуть реже. Смысл же изменился мало: неандертальцы пели все то же, на те же извечные темы, — красиво, коротко и ясно.
Вот и сейчас, несмотря на строжайшие запреты Блэкмора, они снова развели на полу главной казармы вечерний костер и сидели вокруг, задумчиво обгладывая металлические ложки — просто по старой привычке.
Сидящий на корточках рыжебородый музыкант играл на флейте из берцовой кости, напряженно надувая щеки. Впрочем, это была даже не флейта, а басовитый свисток, поскольку нота в нем имелась всего одна. Зато музыкант исполнял ее долго и с чувством. Он делал глубокий-глубокий вдох и его могучая грудь, поросшая рыжей шерстью, раздувалась как мяч, и голубые глаза наливались кровью. Затем он начинал дуть. Могучий костяной свисток гудел, и за ту долгую минуту, пока кончался воздух в груди, стоявший рядом солист (слегка манерный парень с перебитым носом, нечесаными рыжими кудрями, но хорошей памятью и голосом) успевал исполнить целую песню.
Посторонний человек, не знающий языка, услышал бы в этой песне просто набор звуков: «О, ХЫ, ХЫ — Р-РР!!! О, ХЫ, ХЫ — Р-РР!!!» Но Лариса с детства отличалась выдающимися способностями к языкам, и неандертальский выучила еще во втором классе за один вечер по самоучителю: после латыни, украинского и древне-египтского он показался ей сущей элементарщиной. Поэтому мысленно для себя она переводила текст песни на русский, стараясь делать это синхронно и качественно — максимально полно передавая смысл, но в то же время сохраняя колорит и структуру речи:
Ой, мороз, мороз — перестань!
Ой, мороз, мороз — перестань!
Ой, мороз, мороз — перестань!
Песня была невеселой. Определенно, неандертальцев тянуло сегодня на грустный лад. То ли их одолевали смутные предчувствия, то ли в воздухе сегодня что-то носилось, а может, грустное настроение создавала воющая в коридоре сирена тревоги. Так или иначе, но вслед за этой песней они исполнили еще более мелодичную и протяжную:
Вчера — грусть ходи прочь!
Вчера — грусть ходи прочь!
Вчера — грусть ходи прочь!
Затем кто-то из первого ряда — видно, уважаемый — жестами предложил спеть что-то более жизнеутверждающее. Солист охотно согласился и, откашлявшись, запел:
Я — выживать!
Я — выживать!
Я — выживать!
Песня явно была старой, всем знакомой, да и вполне понятной. Поэтому встретили ее удовлетворенным гыканьем и громкими хлопками по ляжкам. Солист воодушевился и с чувством исполнил песню еще более жизнерадостную и ритмичную:
Бойся нет — счастье да!
Бойся нет — счастье да!
Бойся нет — счастье да!
Многие, кто знал слова, принялись хором подпевать к концу. Это очень обрадовало солиста, и чтобы выразить свои чувства, он тут же вспомнил и исполнил другую, тоже, видно, старую и любимую всеми песню:
Мы все здесь собираться — хорошо!
Мы все здесь собираться — хорошо!
Мы все здесь собираться — хорошо!
Воодушевившись, неандертальцы пропели следующую — тоже жизнеутверждающую, но слегка агрессивную и грустную:
Всё — идет как надо!
Всё — идет как надо!
Всё — идет как надо!
После этого наступила пауза. Уставший музыкант вынул изо рта флейту и жестами попросил пить, а солисту дали кусок жареного мяса. Общую мысль выразил свист из дальнего ряда, который в данной ситуации мог означать только одно: предложение спеть еще что-нибудь. По этому поводу солист тут же вспомнил подходящую песню, которую тут же и начал исполнять, не дождавшись, пока мясо прожуется, а музыкант примется подыгрывать:
Пение — должно продолжаться!
Пение — должно продолжаться!
Пение — должно продолжаться!
Неожиданно в первый ряд пробился пузатый громила с недоброй мордой, испещренной укусами и шрамами. Размахивая руками, он принялся просительно мычать. При этом губы его всякий раз вытягивались в трубочку, будто он привычно готовился произнести «ух», но в последний момент все-таки делал это мысленно. Солист в ответ мотал головой, показывая всем видом, что просьбу такую удовлетворить сегодня не готов, поскольку формат встречи не тот, и публика собралась интеллигентная. Громила плюнул прямо в костер и ушел, но сразу вернулся — в одной руке он держал теперь увесистую дубину, а в другой — наполовину полную пачку печенья из тех, что выдавал Блэкмор по субботам. Солист обнюхал печенье, сдался, кивнул и довольно качественно исполнил:
Большой стоянка — ветер холодно!
Большой стоянка — ветер холодно!
Большой стоянка — ветер холодно!
Зря он отнекивался — песня прозвучала хорошо, и была принята на ура почти всеми. Затем солист жестами объяснил, что сейчас споет совсем новую песню, которой его обучил великий вождь народа солнцеподобный Блэкмор. Попросил соблюдать тишину, потому что песня сложная:
Деньги, деньги, деньги — деньги, деньги — очень хорошо!
