Наемник скорчил омерзительную гримасу, откашлялся, покосился в сторону подавленной, убитой горем Мари. Мари напряглась; если бы кто-то взглянул на нее со стороны, ему наверняка показалось бы, что она слушает с таким громадным вниманием, словно вся ее жизнь сосредоточилась сейчас в словах, которые вот-вот сорвутся с губ этого ужасного человека.
— Нелегкое дело, мой принц! — прозвучал хриплый голос наемника. — Но ведь я обещал. И исполню обещанное, не будь я Брабан-Брабантец! Значит, так… Сейчас девять часов вечера. В полночь вы лично явитесь ко мне домой и скажете: «Поскорее отнеси ребенка матери!» Тогда, мой принц, я возьму ребенка и отнесу его прямо к матери в то место, которое вы мне укажете. Вот…
— Отлично, — сказал Анри. — Но если ровно в полночь я не приду в твой дом?
— Ах-ах! Так прямо и не скажешь, мой принц!
— Не валяй дурака! Будешь говорить, скотина?
— Ладно-ладно… В таком случае мне следует подождать до часу ночи. То есть ровно один час. Если пройдет хоть на минуту больше, это будет означать, что ребенок покинут Богом и людьми. А поскольку известно, что своим рождением на свет он обязан сатанинским силам, я осуществлю правосудие. Я окроплю святой водой голову маленького дьяволенка, а потом передам его палачу, который уберет его из этого мира. Вот!
— Отлично. Иди исполняй. И смотри за ребенком, глаз с него не спускай.
Наемный убийца исчез. Мари находилась в полной прострации. Она хрипела. Она бормотала какие-то нечленораздельные слова, прерывая бесконечный их поток пронзительными криками. Она подползала к принцу и валялась у него в ногах. В конце концов Анри резко наклонился, схватил несчастную за плечи, поставил перед собой и, еще более бледный, чем его жертва, прорычал:
— Я хочу, чтобы ты принадлежала мне. Слушай. Я жду тебя на улице де ла Ашnote 7, в доме Роншероля, до полуночи. Запомни это хорошенько. Понимаешь?
— Дом Роншероля, улица де ла Аш, да, понимаю, — еле выговорила Мари, перемежая свои слова судорожными всхлипами, напоминавшими предсмертный хрип.
— Отлично! Если ты придешь, я верну тебе твоего сына. Не придешь — правосудие свершится. А теперь ты свободна…
Сказав это, принц удалился.
III. Могила Мари
В коридоре принц подозвал к себе тюремщика Жиля.
— Последуешь за ней, — приказал Анри. — А потом придешь ко мне и расскажешь, что она станет делать. И помни: ты отвечаешь мне за нее головой.
Минут десять несчастная женщина простояла там, где ее оставил принц, — без единого вздоха, без единого слова. Потом стала царапать пол ногтями, потом страшно захрипела, потом застонала, и, наконец, из ее груди полились душераздирающие, ужаснувшие бы самого дьявола крики — вопли, выражавшие не просто материнское горе, а катастрофу, бедствие, чудовищную боль, которую испытывает человек, у которого вырывают сердце, мозг, все внутренности… Она звала свое дитя, выкрикивала имя Рено, имя своего мужа так пронзительно, что тюремщиков, которым поручили вытолкать ее из камеры, охватила дрожь, и они в испуге бежали. Наконец она увидела открытую дверь и бросилась к выходу из тюрьмы. Ее поторопили пинками. Ее вытолкнули за пределы крепости — через подъемный мост. Она долго шла прямо, никуда не сворачивая и рыча, как раненый зверь. Она шла по Парижу. Темная ночь спустилась на город.
Постепенно несчастная успокоилась. К полуночи она обнаружила, что находится поблизости от Гревской площади: инстинкт привел ее туда, где все началось. Она съежилась в уголке под навесом. И погрузилась в раздумья, хотя вряд ли можно было бы этим словом правильно определить ее состояние. Страшно волнуясь, она мало-помалу восстанавливала в памяти случившееся с ней. И внезапно ее обожгла мысль, всплывшая из самых глубин ее сознания: «В полночь я должна прийти на улицу де ла Аш в дом Роншероля, иначе моего ребенка убьет палач!»
И как раз в этот момент пробило полночь. Досчитав до последнего, двенадцатого удара, она содрогнулась. Теперь она вспомнила гнусное предложение, сделанное ей, с ослепительной ясностью. Она больше не говорила себе: «Я должна спасти свое дитя». Она думала: «Я должна отдаться этому человеку!»
И, дрожа от ужаса, направилась в сторону улицы де ла Аш. Зубы ее стучали. Она охрипшим голосом бормотала какие-то слова, обрывки слов, она старалась идти как можно скорее, почти бежать… Но некая неведомая, таинственная сила словно пригвоздила ее к месту, а в следующее мгновение, слабо вскрикнув, она упала навзничь на дорогу: из темноты прямо перед ней внезапно возник закутанный в плащ мужчина, ударил ее кинжалом в грудь и сразу же исчез.
Тогда появился другой человек — тот, который следовал за ней по пятам от самой тюрьмы Тампль и потому присутствовал при страшной сцене. Он подошел к Мари, наклонился к ней. Потрогал рану.
— Боже мой, да она же мертва! — прошептал тюремный смотритель Жиль. — Мертва? Нет-нет, не может быть! Хотя, господом клянусь, лучше бы ей умереть! Но что же делать? Послушаться Марготт?
Озадаченный Жиль долго размышлял, стоя рядом с распростертой на земле женщиной, вытянувшейся в смертельной неподвижности вдоль бежавшего посреди улицы ручейка. Из-за темных облаков выглянула луна и осветила серебряным лучом бледное застывшее лицо. И тогда Жиль увидел, как из-под опущенных век, из закрытых — навеки? — глаз катятся одна за другой крупные слезы. И задрожал. Потом собрался с духом, пробормотав грубое ругательство, взвалил жертву ночного нападения себе на плечо и быстрым шагом двинулся в сторону своего дома, расположенного на задворках тюрьмы Тампль.
Там он с помощью верной Марготт уложил молодую женщину на кровать, после чего тюремщик с женой стали совещаться, и Жиль, поначалу в страхе твердивший «нет», постепенно смягчался, подчинялся и в конце концов произнес «да». На этом совещание прекратилось, и тюремщик побежал на улицу де ла Аш, где и оказался незадолго до того, как пробило час ночи.
— Ну? Что? — нетерпеливо спросил его королевский сын.
— Монсеньор, — ответил тюремщик, — эта женщина умерла.
— Умерла?! — взревел Анри.
— Да, умерла, Монсеньор. И я пришел спросить вас, что делать с трупом.
Анри, выпучив глаза, попятился, словно увидел призрак. Потом, будто распятый на кресте, раскинул руки. Потом страшно закричал и, потеряв сознание, тяжело рухнул лицом вниз на устилающий пол ковер.
— Негодяй! — набросились на тюремщика Роншероль и Сент-Андре. — Ты убил Монсеньора!
— Господа, я всего-навсего в точности выполнил его приказ, — твердо отвечал тюремщик.
— Черт с тобой! А теперь — убирайся!
Жиль поклонился и направился к выходу. В этот момент принц пришел, в себя.
— Стой! — крикнул тюремщику вслед Роншероль. — Погоди! Прежде чем уйти, расскажи, от чего она умерла, чтобы мы могли объяснить это Монсеньору.
— Ее убили, — сообщил Жиль.
— Убили?! Как убили?! — воскликнули одновременно оба дворянина, обменявшись тревожными взглядами.
— Ее убили, когда она как раз направлялась в сторону улицы де ла Аш, — пояснил тюремщик.
Анри испустил стон. Но Сент-Андре и Роншероль не обратили на это внимания, их слишком взволновали сведения, полученные от тюремщика. А Жиль тем временем продолжил свой рассказ:
— Согласно приказанию Монсеньора, я следовал за этой женщиной, находясь в десяти шагах позади нее. И, как я уже говорил, только она двинулась в сторону улицы де ла Аш, как какой-то господин, словно из-под земли выскочивший, оказался перед ней и поразил ее ударом кинжала прямо в сердце, говоря при этом: «Так, по крайней мере, ты не достанешься никому!»
— А кто был этот господин? И каким образом ты вообще понял, что это знатный человек?
— Я увидел его лицо в свете луны, — объяснил тюремщик, — И узнал его. Но лучше подставлю голову под топор палача, чем выдам такую тайну.
«Это был мой брат! — в бешенстве подумал Анри. — Мой брат!»