Пространства дышали и стонали. Светоформы и звуко-вздохи рисовали галлюцинаторную, для закрытых глаз, подкладку мира — горизонты и тектонические слои; где-то в глубинах проходила красная нить оргазма, ещё далёкая, но о ней стоило не слишком думать — всё должно случаться вдвое медленней, медленней, вдвое, вдвое…
…Красная нить, однако, не понимала возвращений во времени, придвигалась и нацеливалась — Кей игнорировал её; но когда, после десятка фрикций, в нарастающем мокром восторге, лоно меняется на такое же, но ещё чуть-чуть менее мокрое, заводящее, ждущее того же, но заново — внезапно обнаруживаешь, что эта расселина, вулканическая полоса — уже совершенно здесь; вроде бы, ещё возможно что-то сделать — но сделать уже ничего нельзя, потому что как раз сейчас же выдернутый на два такта Кейрис оказывается, неумолимо и неизбежно, помещён в новое медовое вещество, в параллельную реальность, всю в пошедших тектонических содроганиях, магматических полях и ярко-красно-медовом неостановленном, необратимом извержении… Нечто рядом звонко, на выдохе, прошептало:
— Шан, ты словила! Один-ноль!
— Да… — односложно согласилась словившая, срочно сдёргиваясь, соскакивая и улепётывая в ванную…
Остальная, всецело завладев Кейром — его естество держало ещё форморазмер — осушила постельным полотенцем оное естество и срочно вняла в себя… И в таком уникальном, помноженном на единицу в степени ноль, количестве — медовая близнецовость нашла в обоих ещё несколько совершенно замечательных стонов и содроганий…
— Ммм… вот это улёт… Улёт вот это, да… А тебе — понравилось? — шёпот ласкал его в несимметричное ухо. — Понравилось, да?
— Не то слово. Нереальная круть… Хотя — вначале здорово напрягся, что девственницы. Зачем такое говорить…
— Для информации же.
— Информации — о том, чего нет?
— Чего — нет?
— Девственности.
— Ну, как это — нет…
— Так — нет… Не было и нет.
— Как это — нет?! Там же ещё должно было немного оставаться!
— Немного чего? Девственности?
— Да! Она же не сразу проходит! Я читала, я знаю… Там дырочка уже сразу есть, она немного растягивается, ну потом ещё немного растягивается…
— …и окончательно пропадает. О чём и речь.
Мокро притопала и легла, восстановив симметрию, прижавшись цитрусовым лоном, недостающая часть.
— Шан, он говорит, я не девственница!
— Чё, правда? — удивилась лимонно-мокрая сторона. И я, значит, тоже?
— Ну, с вами же всё происходит одинаково…
— Блин, блин, облом! Я думала, там немного осталось…
— …и я думала!
— И что, уже совсем-совсем нет?
— Он говорит, совсем нет.
— И у меня?
— И у тебя.
— Ну блин. Облом-облом-облом…
— Может, на хоть чуть-чуть восстановится, а?
— …нет.
— А может, и да…
— …а может, и нет.
— …если не восстановится — облом…
— Слушай, надо убиться посильней… Ты — (это к Кею) — только не говори никому, что мы не девственницы!
— Не скажу. Никому. Замётано.
— …а нам надо убиться посильней…
— …посильней, убиться! Ты с нами убьёшься ещё, а?
— …посильней?
— Не уверен. Вы… начинайте. Посмотрим.
(«Фермен меня убьёт… Ни в коем случае не убиваться! Вся терапия уже под угрозой, ядрён батон!»)
Шона начала с того, что отправилась в ванную обретать — не закрыв дверь — лимонную мокрость, чтоб вновь сделаться неотличимой от словившей — или та уже совсем высохла? Кстати, где она?
В коттедже не было — Кейр озаботился, оделся, вышел наружу — и в правом отдалении, по стене и за угол, нашёл заблудшую: ползала на четвереньках по траве у дома, что-то выискивая.
— Потеряла что-то?
— Нашла-нашла!
Кейр посветил планшеткой: синенькие невзрачные крестоцветы…
— О! А вот и рогалики!
— Рогалики? — удивилась подсвеченная. — Почему? Мы называем их рыжиками.
— А потому что там молекула такая… Ну, это целый класс соединений…
— Чего-чего??
— А, неважно… Химию, я знаю, окончательно запретили в общем образовании… А почему рыжики?
— От них рыжьё такое, в видениях… ну, немножко. Цвета… А что там запретили?
— Опасное знание. Нефиг кому попало в рогаликах разбираться… Рыжики, говоришь?
— Угу.
— Цвета от рогаликов часто тонируются. Но не обязательно в рыжьё. Значит, ваш сорт — рыжики…
— Всем нравится! Говорят — мягкое, приятное, особенное.
«Попробовать, что ли?.. Не-ет, Фермен меня убьёт!»
— Попробуй!
«Однозначно, пробовать не буду. Разве что проинспектировать… Это, пожалуй, следует. В конце концов, быть может, здешний сорт действительно числится элитным… С рогаликами же что главное?? Не впадать в марафон!»
— Что? Нашли?
Ответ не требовался: двое на коленях в планшетном свете отыскивали, тянули находки в рот, морщились, разжёвывая характерную горечь (рогалики, как класс, водорастворимы — и приходят за считанные минуты; впрочем, и работают заметно короче дудки)… И, тотчас же, их стало трое.
Мир изменился. Он стал гораздо сложней, глубже — но и понятней. Рыжикам подсветка больше не требовалась — они светились, сами. Но и были уже не нужны. Да, чёрт возьми, работало… Очень так рыженько, деликатно…
Ночная ионизация потеплела вдвое. Травы принялись мыслить и расти не просто так. Стена коттеджа скрывала тайны — но сразу же соглашалась их открыть, если приспичит… Единственное, от леса текло что-то странное. Тревожное, намекающее, небезопасное… От этого хотелось спрятаться под крышу.
— Я под рыжиком не люблю снаружи, — угадало настроение нечто родное и близкое рядом. Второе уже уверенно, по стеночке, уходило в дом.
Кей последовал за ним, поддерживая первое (которое оказалось убито целиком и полностью — дудло с рогаликом убивает юный стройный раздетый организм гарантированно. И такому организму нужна тепловая и вестибулярная поддержка, не говоря о моральной)… На тёмной верандочке поддерживающий убедился, что второй юный организм убит ровно на столько же (валит кресла и не может найти дверь) — Кей подхватил его под второе своё крыло и осторожным боком провёл сквозь мембрану в холл… но здесь сам, почему-то, внезапно и традиционно, завис у синта… Синтюх прямо-таки мерцал идеями:
«Свастик! Валит целлюлозу — её одну… Ага! У Мерисценты — нестандартная настройка; керамит и чёрт-те что, против этой дряни почвоедской. Найфред настраивал… Кстати! Неллика: жатые рельефы — это упругие полимеры. Ей тоже Найфред синтюх настраивал! Найфред: спец по реагентам? Он и «советовал» маслёнку пожечь… И свастик дал… Вот кто следы заметает!»
Дальние углы разума понимали, что всё это — типичный рогаликовый накрут: всё притянуто за уши кое-как, но вдохновляет, простирается логическими цепочками, выстраивается и перестраивается — на почве антипатии к Найфреду, конечно — но остановиться Кейрис не мог. «А чем мы хуже», — бормотал он, зависнув над панелью…
— Что сочиняешь? — потеребили его слева. — Заморочка?
— Бронелифчик… У вас свастик остался?
— Замороморочка, — подтвердили справа. — Мороза морочка.
— Замора мороза…
— …зарочка.
— Эй, спорим, на Мерисценте одежда не сыплется от свастика? И на Неллике…
— Несыплеца… От сваа… Обливать их, штоле?
— Об. Левать.
— Штоле.
— Несыплевать.
— Ацвастик.
— А, ну вас, — отмахнулся Кей…
От него, постепенно, право-левым образом, оттеребились куда-то прочь; взамен мысли приобрели торжественность, гимнообразность: «Замора морочка нарочно порочна. Неточно замочна замочка заточка!»
…Таща бронелифчик, инспектор вдвинулся в спальню. Близнецы ме-едленно перекатывались по постели и разговаривали о странном:
— Осом пштюц.
— Осом птишц!
— Осомм…
— …пши-иштц!
— Пштиштс-ц. Осом.
Нет, эта какая-то другая мысль, не о том! Кей многосторонне вернулся в холл — но там мысли тоже не было; и на терраске (сшиб впотьмах пару кресел) — а… Она снаружи!