Вот вам и ответ.

Он выходит из комнаты, но ненадолго. Возвращается он с умытым лицом.

– Зачем вы здороваетесь с моими соседями?

Она смотрит на него непонимающим взглядом.

– Вчера вы сказали, что поздоровались с моим соседом. Зачем?

– А! С крестьянином! Поздоровалась, да. Зачем – не скажу.

– Тогда я вам скажу: чтобы сократить дистанцию. Вы постоянно к этому стремитесь! Думаете, достаточно изобразить интерес, и близость возникнет сама собой. Но откровенного разговора не получается, по крайней мере у нас. Из ничего не будет ничего.

– Профессия у меня такая – вопросы задавать.

– Да, но она не дает вам карт-бланш! Вот моя профессия – слова соединять. Только при этом я отвечаю за каждую написанную строку.

– Неужели? Вот об этом хорошо бы поговорить.

– Не уводите разговор в сторону. Теперь я задаю вопросы. На что вы живете?

– На доходы от журналистики.

– Ради чего вы живете?

– Ради собственной свободы. Я служу своей совести и своим же представлениям о правде.

– Хорошо сказано! И еще вы пишете. Что именно?

– Прозу.

– Почему вы пишете?

– Не могу иначе.

– А теперь повторю свой вопрос: чего вы от меня хотите?

– Я хотела с вами познакомиться. Уже давно.

– Вы меня утомляете. Но я еще с вами не закончил. Приходите завтра.

Сощурив глаза, она едет прямо на ослепительное солнце. По лицу, щекоча кожу, бегут слезы. Она яростно их смахивает. Тупой вонючий баран. Она шмыгает носом и принюхивается. Куда подевался его запах? Неужели она настолько к нему привыкла, что уже его не замечает? Пока они разговаривали, запах без конца налетал на нее, садился на одежду, на кожу, а теперь его нет.

Он встречает ее прямо у входной двери.

– Прошу прощения, – говорит он, – я сегодня не в духе. Устал.

– Слишком много фильмов ужасов посмотрели?

– Да. Наверное. Я плохо спал. Может, пройдете? Я сейчас.

Она не верит глазам. На стене висит ее фотография, пришпиленная кнопкой, между напольными часами и японским иероглифом, но выше, примерно на уровне его глаз, когда он стоит. Та самая фотография, что она ему присылала!

Он усаживается.

– Не хотите раздеться?

– В данный момент, пожалуй, нет. – Она удивляется, что нашлась что ответить, хоть и запнулась.

Он смотрит на нее, она – на свою фотографию на стене напротив.

– На чем мы остановились?

Она пожимает плечами.

– Сейчас послушаем.

Она включает диктофон: Почему вы живете на природе? – Я живу в помещении…

Вместе они прослушивают все их беседы за прошедшие два дня. Он скрещивает руки на груди и смотрит в пол. Она делает вид, что усердно что-то записывает, хотя на самом деле неумело рисует схематичную фигурку девочки. Краем глаза она пытается за ним наблюдать.

Я хотела с вами познакомиться. Уже давно.

Вы меня утомляете. Но я еще с вами не закончил. Приходите завтра.

Она выключает и убирает диктофон.

– Вчера, когда вы ушли, я вдруг понял, что вы мне кое-кого напоминаете.

– Правильно. Мою маму.

– Я знаю вашу маму?

– Вы ее не помните.

– Может, и помню.

– Вы с ней пару раз переспали, не более того. Потом вы ее не узнавали.

– Когда это было?

– В семидесятых.

– М-да. Давно. Уж не намерены ли вы прикинуться моей дочерью?

«Прикинуться», – пишет она каракулями рядом с фигуркой девочки. Смотрит на написанное.

– Пожалуй, мне пора. – Она встает. – Материала я собрала достаточно, этого должно хватить. Я вам пришлю интервью на проверку.

– О Господи, сядьте на место, я вас умоляю! Мое тело неумолимо гибнет, и ладно бы постепенно, незаметно, – так нет же, каждый день я маленькими, но уверенными и ощутимыми шагами приближаюсь к могиле, я ее так и вижу. Это ужасно. Отнеситесь же с пониманием к тому, что я не все помню.

– Да ладно вам. Мою мать вы не узнавали, когда мне пять лет было. Мужчины всегда живут в настоящем – так она у меня говорит. До свидания.

– Но Аннегрет рассчитывала, что вы останетесь отобедать. И еще: если позволите, я хотел бы кое-что добавить под запись. Хайку и хоррор! – произносит он, будто резюмируя все произошедшее.

– Может, сделаю такой заголовок. Спасибо. А может, и нет.

– Давайте поговорим об этом за обедом. – Он смотрит ей в глаза. – К тому же я хочу вам еще кое-что рассказать. Прошу вас.

– Вкусно?

– Да, только аппетита нет.

– Ко мне ведь, знаете ли, давно уже никто не приходит. Вчера, когда вы уехали, я посмотрел на вашу фотографию, и мне так захотелось, чтобы вы вернулись, погасили свет, бросились на меня и повалили меня на диван. Или на письменный стол. В кладовой. Или в подвале. Кругом темно, и только ваше обнаженное тело было видно в свете фонарика, который я держал в руке и направлял на вас. Вы же моего тела не видели, и оно заработало, как машина после ремонта. А вы были механиком. Теперь мне так трудно расстаться с этими видениями. Все ведь всегда упирается в наше тело, разве нет? – Он ударяет себя в грудь. – Мы пишем и пишем, чтобы одолеть его, а в итоге все равно проигрываем. Когда я написал свой первый роман, а он целиком посвящен моему чуждому подростковому телу, я повернулся лицом к миру, к другим, я вознесся над плотью, по крайней мере, до некоторой степени, какое было счастливое время! Теперь же я вернулся в себя, в чуждое мне хиреющее тело. Такова жизнь. Судьба всего земного.

– Вы говорите только о себе.

– Да, это ужасно. Я же совсем иначе хотел сказать. Можно еще раз?

– Последний шанс.

– Спасибо, что накормили.

– Спасибо, что пришли.

Чему я научилась, так это улыбаться. Когда я спрашиваю себя, что мне принес прошедший год, что нового, поднялась ли я по лестнице жизни, я отвечаю одной фразой: я научилась улыбаться. Обычно итоги подводят в день рождения или под Новый год – только в эти дни мы достаточно снисходительны к себе, – но если я сегодня, прямо посреди года, в ничем не примечательный для меня день, не связанный ни с какими памятными событиями, встану перед зеркалом, загляну себе в глаза и вспомню весь прошедший год, то скажу себе в лицо: я научилась улыбаться. Я улыбаюсь, и это уже доказывает, что я продвигаюсь по лестнице жизни. Конечно. Кто бы мог подумать, всего год назад подумать о том, что я через каких-то сто дней этому научусь. Вот какая лестница, удивительная, непостижимая, красивая лестница жизни.

А ведь это она меня научила. С первого дня она начала меня учить. Прямо с самого первого момента, когда я поздоровалась и представилась, с того самого момента, как она посмотрела на мои ноги и сказала: «Нет, девочка, в этих туфлях ты здесь работать не будешь», – с улыбкой, конечно. Ее улыбка – это знак равенства, состоящий из довольства (на нижней губе) и морального удовлетворения (на верхней), это улыбка-маска, за которой неизвестно что кроется. С этой улыбкой она протянула мне удобную обувь, в которой, по ее мнению, я должна была приступить к работе, с улыбкой в общих чертах рассказала мне, что я должна делать, объяснила распорядок и требования к чистоте, показала, как работает пивной кран, кофе-машина и кассовый аппарат. С улыбкой она смотрела, как я делаю первые шаги в ее обуви, оборачиваюсь и нерешительно улыбаюсь ей в ответ.