— Да, я вас слышу, — среагировала наконец отстраненно и холодно, собравшись с силами. — И хотела бы знать, как вы нашли мой телефон и зачем вы мне звоните. И кстати, разве мы с вами перешли на ты?
— Алла, есть предложение. — Он словно не слышал ее слов, говоря весело и радостно, будто необычайно рад был тому, что с ней разговаривает. — Сегодня старый Новый год — не забыла? А предложение такое: я через двадцать минут буду у твоего дома, и мы куда-нибудь съездим. Тебе хватит двадцати минут, чтобы собраться?
— Послушайте, Андрей, пожалуйста, не звоните мне больше, хорошо? Не надо никуда приезжать, и не надо мне звонить, я очень вас прошу. Спасибо. И до свидания.
Она задумчиво опустила трубку рядом с собой, не кладя на рычаг, чтобы он не перезвонил. Не в силах избавиться от ощущения, что все это нереально, неправильно как-то — то, что он появился, то, что искал ее в институте, то, что звонит сюда и куда-то зовет. Она столько думала обо всем, что было, — и о нем, естественно, — и все для себя решила. Но сейчас, когда он позвонил, все эти мысли разлетелись куда-то, попрятались где-то, лишая возможности сосредоточиться и сказать то, что надо сказать.
Она смотрела в окно на бесконечное поле, на любимый пейзаж, всегда способствующий размышлениям и успокаивающий, который сейчас прыгал перед глазами. Белые просторы, разрезанные черными полосами тропинок, маленькие фигурки людей, жирные точки ворон на снегу, оранжево-серое несвежее небо — все вибрировало, дрожало перед глазами. Как детский настольный хоккей, приводимый в движение толчками длинных металлических штырей, — Сергей такой купил когда-то Светке, забыв, видимо, что она не мальчик, и он так и пылился где-то на антресолях.
Ей казалось, что замерзшие прохожие двигаются по странной траектории — дергано, ломано и неправильно. Что зеленый грузовичок с детскими завтраками у школы напротив прыгает то вправо, то влево. И она присмотрелась внимательно, прикрыв и вновь открыв глаза, — и все встало на свои места. Зеленый грузовичок плавно выехал на теряющуюся за дальними домами дорогу, вороны перестали скакать и вяло переваливались по снегу, а над школой повисло совсем не оранжевое, а какое-то облупленно-белое солнце, похожее на кокарду на фуражке машиниста скорого поезда. И она тупо смотрела на эту кокарду и все думала и думала.
У нее даже не было сомнений в том, что больше он не появится никогда — избавив ее от необходимости видеть его и вспоминать все заново. Да и зачем ему появляться — когда он имел дело с дурой, сорокалетней почти дурой, которую легко соблазнил, потешаясь над ней наверняка. Умный, хитрый, стопроцентный бабник — а она расслабилась, была открыта, доверчива, он и увидел ее всю насквозь. И соблазнил-то ее просто так, просто потому, что усилий не требовалось, — Ольга говорила, что есть такие, кто мимо не пройдет, если увидит, что можно затащить в постель, — сам ведь не отрицал, что хватает у него молодых девиц.
И она не сомневалась, что он плевался потом — потому что он видел то же самое, что и она в его зеркале. Видел некрасивое старое тело, отвратительное, отталкивающее, видел ее пьяную физиономию с размазанной косметикой, видел, какая она неумелая и зажатая. И все его движения в постели казались ей брезгливыми. И то, что он прикрывал глаза, было признаком не высшего наслаждения, а нежелания на нее смотреть. Он и на колени-то ее поставил затем, чтобы не видеть ее лица.
И самое ужасное — она даже передернулась — то, что он чувствовал, должен был чувствовать ее запах, тот самый отвратительный непонятный запах, почему-то исходивший от нее, оттуда. Кисловатый, мерзкий, постыдный, все усиливавшийся, сочившийся уже изо всех пор.
И еще она не сомневалась, что он специально все подстроил с этим звонком — или что звонили ему по другому поводу, а он ей сказал, что ему надо уезжать. Потому что не хотел больше от нее ничего и видеть ее не мог уже, мечтал только о том, чтобы выпроводить поскорее. Даже не довез до дома — настолько противно ему было. А все разговоры перед тем, как посадить ее в такси, — что ждет ее звонка, что вот визитка — это для отвода глаз.
Ей было очень неприятно, когда она об этом думала, — но с другой стороны, все мысли в те два дня, что она лежала пластом, были неприятными, одна хуже другой. Может даже, она намеренно причиняла себе боль — но в итоге оказалось, что так было лучше, потому что она вышла-таки из этого состояния. И сейчас ей было все равно — потому что она нашла в себе силы осознать: то, что случилось, изменить уже нельзя. И прекрасно понимала, что никто, кроме нее самой, ей о случившемся не напомнит, не заставит переживать все заново. И вот…
Она вдруг спохватилась, что уже минут десять так сидит, и вскочила, задев столик и окончательно расплескав кофе. Кинувшись поспешно в ванную, зачем-то протирая лицо тонизирующим лосьоном. Хватая какую-то пудру — мать, что ли, оставила, она сама пудрой не пользовалась. Разозлилась, что, как всегда, нет расчесок на полочке, поправила волосы руками и замерла, всматриваясь в собственное отражение — блестящие темные, почти черные глаза, раскрасневшиеся щеки, тонкие высокие дуги бровей, белые до голубизны зубы, крошечная родинка на левой щеке. Но она не увидела того, что видела в нем прежде, — заметных морщин от носа к губам, темноватых кругов под глазами, следов усталости. И сказала себе, что тоник помог, — да, может, еще и пудра.
Из ванной метнулась обратно в комнату, выкидывая из шкафа вещи, доставая джинсы с рубашкой, застиранные, белесо-голубые. Быстро натягивая их, все это время говоря себе, что не собирается спускаться вниз и что он и не приедет — она ведь понятно ему все объяснила. Быстро подкрасила губы привычной светло-розовой помадой — и, вернувшись к окну, увидела знакомую уже машину. А через секунду услышала звонок в дверь — наглый, короткий, уверенный, что на него среагируют немедленно.
Она вздрогнула, его услышав, замерла, испытав желание затаиться, спрятаться. Сделать как-то так, чтобы он решил, что ее нет, что она, допустим, уже куда-то ушла. Ей страшно было встречаться с ним после того, что было, — да она просто не могла допустить этого, потому что он был единственным мужчиной, который видел ее без одежды, при свете, который видел то, что потом увидела она, который с ней это делал — не считая, естественно, Сергея, который ее голой толком не видел никогда, ну, может, как-то частично, и то давно. А этот — этот видел ту ужасную картинку, которая потрясла ее больше всего остального.
Она до сих пор не могла вспоминать ее без содрогания — хотя и пыталась убеждать себя, что в ее возрасте вряд ли кто-то выглядит лучше. Что время безжалостно, что у нее есть другие достоинства. И может, она и свыклась бы с ней со временем — но был свидетель, который не знал о других достоинствах, который просто увидел это, и…
«Но ведь приехал? — спросила себя. Уже не вздрагивая при втором звонке. — Но ведь зачем-то приехал?..»
— Алла, я буду ждать в машине! — Он произнес это достаточно громко, чтобы она услышала, стоя в нескольких шагах от двери. И, подойдя на цыпочках поближе, аккуратно заглянула в глазок, убедившись что на площадке пусто. Быстро надев вместо тапок полусапожки и накинув поверх джинсовой рубашки полушубок, решительно открыла дверь.
Ей казалось, что одежда ее не защищает, что, глядя на нее, он видит ее голой. И потому, выйдя из подъезда и увидев его у машины, тут же ее заметившего, улыбнувшегося, с притворным восхищением покачавшего головой, шагнувшего навстречу, опустила глаза. И, сев в «мерседес», не могла заставить себя смотреть ему в лицо — глядела куда-то перед собой.
— Алла, ты…
— Как вы узнали мой номер телефона? — Она была жесткой, холодной, не собираясь больше покупаться на его улыбки, не желая выслушивать лживые комплименты, на которые у него каким-то образом после всего им увиденного хватало притворства. — Сначала объясните мне, как вы узнали мой номер телефона и на каком основании вы искали меня в институте, а потом приехали сюда. И что вам от меня надо — вы, кажется, получили все, что хотели…