Виски — он специально официанту сказал, чтобы «Блэк лейбл» лично ему принес, так солиднее, чем водку пить, — покатилось вниз, отогревая замерзшее тело. Вроде и не так холодно на улице, а за те два с лишним часа, что провел на кладбище, окоченел. Надо было одеться потеплее — но настолько давно уже ходил только в костюме, что несерьезно было облачаться во что-то походное типа джинсов и свитера с теплыми ботинками в придачу. Тем более что из Переделкино ехал, а Кореец настоятельно просил домой не заезжать, просто на всякий случай.
А когда похороны были — вот тогда был вообще жуткий холод. Он, естественно, в рубашке с галстуком, в белом пальто, в тонких ботинках. Тогда часа четыре простояли на Ваганьково, к двенадцати, кажется, сбор был, в час отпевание началось в церкви, он не пошел, не любил все это, да и народу там набилось — не протолкнуться, так на улице и стоял. А после отпевания переместились к могиле. Пока гроб донесли, пока священник приперся, пока молитвы читал — в общем, поминки начали в полпятого, а то и в пять.
И хотя на кладбище холода не чувствовал, не до того было, потом в ресторане ощутил, что превратился в сосульку. Несколько пацанов воспаление легких подхватили — хорошо хоть, его пронесло. Хитрый Кореец в толстенной кожаной куртке приехал, вообще по максимуму утеплился, ему хоть бы что — а он, Андрей, еле рюмку удерживал в одеревеневших пальцах.
«Понты дороже денег», — повторил по себя коронную Вадюхину фразу. Холод, не холод — выглядеть надо по высшему разряду. Чтобы сразу ясно было, что ты не отморозок какой, а солидный, уважаемый человек. Он даже чувствовал тогда себя по-другому в официальной одежде — словно он не на похороны старшего пришел, а на похороны равного ему человека. Да и оделся так потому, что знал, что именно так оделся бы Ланский. Которому, не признаваясь в этом себе, подражал подсознательно, перенимая манеру одеваться, манеру говорить, привычки — те же сигары, виски, одежду от Хьюго Босса, любовь к «мерсам», золото от Картье, японские рестораны. Вадюха всегда выделялся — и на кладбище ему показалось, что точно так же выделяется сейчас он. И, выделяясь, куда больше похож на продолжателя Вадюхиного дела, чем любой из собравшихся здесь.
— Ты прикинь, Андрюх, — я на стрелку приезжаю, коммерсанта моего напрягли, ну я сказал, чтоб мне звонили, стрелку им забил у Лужников. Сам с волыной, как положено, пацаны с волынами, черные уже ждут. И тут мусора — стукнул кто-то. Приняли, короче. Волына — хер с ней, разрешение есть, а у меня ширево в тачке. А на следующий день выпускают — гуляй, бродяга, повезло тебе. Выхожу, а на улице Вадюха — прикинь?
Немец продолжал рассказывать давно известные Андрею случаи, потом кто-то произносил очередной тост, и он автоматически поднял рюмку, не прислушиваясь. Вспоминая тот морозный день, и валившийся с неба снег, и толпу человек в сто пятьдесят — двести, а то и больше. Это ведь еще не все пришли — ясно было, что менты пасти будут, на камеру всех снимать, они ведь, суки, не дадут нормально похоронить человека. Так что многие ночью приезжали в церковь — он там был с Корейцем, Хохлом, еще несколькими близкими и с Ольгой, разумеется, всю ночь там и пробыли. В течение ночи человек пятнадцать приехали, а если свиты их считать, то сотни полторы-две. Роспись был, Иваныч, и другие такого же уровня. Чечен даже один приехал, Муса, в большом авторитете у них. А еще куча народу просто позвонили и извинились — Корейцу звонили, говорили, что пойти, мол, не можем, проблемы с мусорами, но на девять дней обязательно.
И все равно толпа на кладбище была — дорожки на Ваганьково узенькие, и хотя могила почти на перекрестке получилась, братва чуть не полкладбища перекрыла, не пройти. Да, в основном братва была — хотя и коммерсанты приехали некоторые, и от шоу-бизнеса, в котором Вадюха серьезно крутился, несколько человек присутствовали, остальные застремались, видать. Но даже из тех гражданских, кто на могиле появился, на поминки вообще единицы пришли, хотя от кладбища до ресторана езды пять минут. А кто пришел, смотался быстро, увидев, что тут братва гуляет — солидная, но братва.
Кабак тогда сняли весь — наверное, человек на сто с лишним. А потом, уже вечером, своей компанией в другой кабак уехали. И Немец, кстати, был — Генка ему дал эмоции выплеснуть, а потом с него слово взял, что успокоится. Кореец, Хохол, Андрей, Немец, Каратист с Каскадером, Учитель, Моня — самые близкие, в общем. И Ольга с ними. Хохол предложил ее домой отвезти — ну чего, мол, таскать ее с собой будем, ей и так тяжело, да и у нас свои базары, — но Кореец сказал, что кто-кто, а она поехать обязана.
«Ты е…нулся, Серега? Ты ж знаешь, что она из-за Вадюхи от родителей ушла. Девка одна осталась, жена нашего самого близкого, а ты гонишь тут!» — так он примерно сказал. И Хохол тут же начал объяснять, что это он так, не о себе ж печется. В общем, с ней и поехали. И он, Андрей, время от времени глядя на нее внимательно, думал, что такого никогда не видел — двадцать лет ей, а никаких слез, никаких истерик, сидит спокойно, говорит ровно, выпивает почти как все, а не пьянеет. Выдержка такая, что у немногих пацанов встретишь, — Вадюхина школа, сразу видно.
Но вообще он тогда в основном думал о другом. Не о том, что Ланского больше нет — в это не верилось как-то. Не о том, что делать теперь — хотя знал ведь случаи, когда после смерти старшего между своими раздел начинался и до стрельбы даже доходило. А о том, что он должен стать тем, кем был Вадюха. Не просто должен — обязан. Вадюха ушел, а он остался — чтобы стать таким же. Пусть не сразу, но обязательно.
Мысль эта пришла ему в голову на кладбище — когда он стоял молча и отстраненно, ни с кем не разговаривая, не в силах поверить, что Ланского больше нет, в то время как он так отчетливо стоит перед глазами, словно только что отошел и сейчас вернется. В натуре живая картинка была — Вадюха в белом пальто, точь-в-точь таком, как на Андрее было на кладбище. Года за два до этого он Вадюху в этом пальто увидел, узнал, где купил, и помчался и взял такое же, хотя даже не его размер был, но один черт взял — заставил их подшивать, «Хьюго Босс» в конце концов, восемьсот баксов, пусть постараются.
В общем, он стоял так, вспоминал, слушал вполуха священника. Смотрел, не видя толком никого, на толпу — думая о том, что он похож на Вадюху больше, чем все остальные. И не только потому, что одет почти как он, — потому что много у них все-таки было общего. Оба из интеллигентных обеспеченных семей, оба в институте учились — Вадюха, правда, окончил кое-как, то ли вечерний, то ли заочный, — оба карате занимались, оба тяготели больше к бизнесу. Ланский, пройдя через разборки, стрелки и мусарни — полгода просидел в Бутырке, еле вылез, — от них отошел, совсем высоко уже был. И он, Андрей, на разборках бывал, и на стрелках стремных, и бизнесменов напрягал, и рожи бил, и в перестрелку попал как-то — и тоже уже над этим поднялся. И пусть у Вадюхи было все более круто — но он и начал раньше.
Он думал так, а потом нащупал в кармане пальто сигару — Ланский дал первого января. Он к нему заехал тридцать первого ненадолго, вечером, часов в восемь, вместе с Хохлом — там уже Кореец у него сидел, — ну и махнули чуть-чуть. И Вадюха закурил, и он тоже взял сигару из деревянной коробки и, неумело щелкнув обрезалкой, долго выпускал ароматный дым. Не докурил, конечно, уж больно здоровая, а ломать ее в пепельнице не хотелось — чтоб никто не подумал, что он просто понтанулся, — так что взял с собой и выкинул из окна машины. А первого в клубе одном гуляли, и Вадюха сам ему сигару дал, в металлическом футляре, — и отказываться не хотелось, но и курить желания не было. И сейчас, на кладбище, заметив, что многие курят, потому что кончилась уже служба, извлек ее, зубами откусил кончик — так Шварценеггер в каком-то фильме делал — и сказал Голубю, чтобы дал прикурить.
Он знал, что народ на него сразу начнет коситься и кто-то подумает, что, понтуется, мол, пацан. Но ему это до одного места было — пусть думают что хотят, а если кто рискнет чего сказать, так пожалеет. Он стоял, как всегда, гордо, подняв голову, расправив плечи, и втягивал дым, зажав сигару между большим и указательным пальцами. И вдруг сказал себе, что обязан дать Вадюхе клятву — прямо сейчас. Клятву в том, что продолжит его дело, сделает все, чтобы не допустить разлада, сплотить пацанов. И Ольге будет помогать всем, чем надо, и памятник поставит, даже если все свои бабки понадобится отдать.