из Масснэ, Тома и Масканьи. Изящность - это его бог в поэзии и музыке. Даже о

Масснэ он говорит: «Это изящность сама». Поэт - тонкий гастроном и гурман. В его

стихах вы найдете разнообразное меню: «стерлядь из Шехены» устрицы из Остэнде,

скумбрию, «с икрою паюсною рябчик», хрустящие кайзерки, артишоки и спаржу, «из

299

капорцев соус», земляничный корнильяк, геркулес. При этом, конечно, «и цветы, и

фрукты, и ликер», и шоколад-кайэ. В его прейскуранте вин любовно отмечены кларет,

малага, мускат, рейнвейн и шампанское.

Я пить люблю, пить много, вкусно.

Особенной симпатией пользуется у поэта крем-де-мандарин.

Как хорошо в буфете пить крем-де мандарин!

Курит поэт только дорогие пахитосы и сигареты. Он обаятелен, когда «ракетит»

«блестящий файв-о-клок» перед изумленными деми- монденками.

Он — певец любви и страсти, неглубоких и опьяняющих также недолго, как его

любимый «восторженный кларет». Он, как пчела, «жаждет пить» «то сок из ландыша,

то из малины». Он огневеет, «когда мелькает вблизи манто».

Его любовная этика очень несложная: зачем бронзой верности окандаливать свою

грудь или устраивать слезоем!

Не надо вечно быть вдвоем!

Его мечта —

Быть каждой женщине, как муж.

В любви всего легче познается душа поэта, и в этом смысле очень любопытен

дачный роман «Злата».

«Было все очень просто, было все очень мило».

Поэт знакомится на даче с портнихой, очаровательной, стройной, целомудренной

блондинкой. Пламенея в «чувственном огне», он с ней

отменно корректен, и она, конечно, с ним изысканно (!) любезна. Галантность,

красноречие и настойчивость городского франта неотразимы. И бедная портниха «в

коричневом платье» не устояла перед поэтом, обещавшим ей, ничего не смыслящей в

географии, создать «на севере Экватор». Она отдалась ему в ясную ночь при томной

луне, разнежившей души, и, придя домой, отравилась, так и не увидавши на севере

экватора. На этом заканчивается дачная поэма. Ни боли утраты, ни слез над милой

тенью.

Но для поэта-дэнди, «ветреного проказника»:

Мало для души одной души,

Души дев различно хороши, -

и потому «пусть чужая будет не чужой»! Но так как «чужих» дев бесконечное

множество, то понятно, что ему некогда разбираться ни в своей и ни в чужой душе.

Сделав «ничью» Злату своей, он мчится дальше, как «ветер мил и добродушен». Вот он

уже с своей кузиной, прелестной эксцессеркой в «шоколадной шаплетке» и с золотой

вуалью. Сидя в «палевом кресле» и «каблучком молоточа паркет», она, глядя на поэта

«утонченно-пьяно», шепнет: «А если?» И поэт уже не видит в кузине кузину и

любовно сенокосит ее «спелый июль». Но вот «июль блестяще осенокошен», и уж крик

«горлана-петуха» раздается с моторного ландо, бесшумно идущего по «островам» к

«зеленому пуанту».

Потом снова раздается хабанера в отдельном кабинете, где:

Струятся взоры. Лукавят серьги...

Кострят экстазы... Струнят глаза... -

и где синьора га, опьянявшая от «грез кларета» и «чар малаги», шепчет поэту в

бокал:

Как он возможен миражный бухт.

Кстати о синьорах га, кокотках и всяческих проститутках поэта- футуриста. Поэт-

классик, отделавшись двумя-тремя фразами об «убогой роскоши наряда» проститутки,

устремлял всю силу своего художественного прозрения в спутанный темный узел ее

души, силясь на основании повести ее жизни вскрыть психологию проституции. Но,

300

озаряя душу проститутки, он оставлял в тени ее тело, которое чуть- чуть просвечивало

и было лишено своих поддельных и неподдельных чар. Поэт-футурист интимно близок

с кокотками, гризетками, куртизанками и шансонетками. Ко всем этим «девам радости»

он ходит не для психологических этюдов, а для «культа нагого стана»; оттого их нагое

тело ярко сквозит сквозь прозрачную ткань его поэз. Вместо вопроса: «Как дошла ты

до жизни такой?» — он предлагает раздеться:

Гйтана, сбрось бравурное сомбреро, —

и спешит «к поцелуям финал причислить», чтобы получить «счастье в удобном

смысле». Мы знаем его знаменитый лозунг: «Ловите женщин, теряйте мысли...» Ясно,

что от поэта, роняющего свои мысли, как кокотка — гребенки, нельзя много и

требовать. По утрам после ночных кутежей поэт силится собрать уцелевшие мысли:

«Дайте, дайте припомнить...» Он хочет «ошедеврить», желает «оперлить» и «иголки

шартреза», и «шампанского кегли», и даже «из капорцев соус», — словом, «все, что

связано» с какой-нибудь Люсей, подругой его ночного веселья. Как видите, путь от

поэта-классика с его «убогой и нарядной» до поэта-футуриста с его Люсей весьма

знаменательный.

Постоянное пребывание в группе девушек нервных, «в остром обществе дамском»

учащает «пульс вечеров» поэта. Вкус пресыщенного грезера становится чрезвычайно

изысканным. Когда-то он искал вдохновения в уединении, «в глуши, в краю олонца»,

шел «в природу, как в обитель». Но затем для его порывного вдохновения

понадобились «ананасы в шампанском».

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и остро.

Весь я в чем-то в норвежском, весь я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! и берусь за перо!

Хронически повышенная температура атмосферы демимонда, где смакуют

«теББаШапсе», и среда кокоток с их изощренным искусством эротического пленения

неизбежно толкает слабовольного поэта на путь эксцессов:

Все содроганья и все эксцессы

Жемчужу гордо в колье принцессы.

Совершается ужасный уклон от весенней грозы с ее «Громокипящим кубком» в

сторону ожемчуживания эксцессов, от молодых раскатов жизни к грезофарсу с

ананасами в шампанском.

В шампанское лилию. Шампанского в лилию.

Поэзия Северянина и есть поэзия шампанского полонеза. Целомудренную лилию

своей поэтической мечты он с утонченным сладострастием топит в шампанском

вожделении под звуки певучего прелюда. Стоит ему правой рукой заиграть какой-

нибудь певучий мечтательный прелюд, левая рука присоединяет неожиданно мотив

кэк-уока, и вся пьеса звучит каким-то прелюдо-кэк-уоком, невероятным грезофарсом. И

чем дальше поэт уходит от «Громокипящего кубка», тем явственнее слышится кэк-уок,

и тем глуше звенит робкий прелюд грезы. Впрочем,

мы еще вернемся к лилиям Северянина, а пока небольшая экскурсия в

импрессионистскую живопись. Когда я читал стихи Северянина, я вспомнил этюд Дега

«Женщина за туалетом». Нагая женщина сидит к зрителю спиной. Спина -

маловыразительный животный лик человека. Вы всматриваетесь в спину и силитесь

создать лицо этой женщины, по линиям спины творите очерк лица. Муза Северянина в

большей части его поэз стоит к вам спиной, ибо она - муза «эстета с презрительным

лорнетом». Но власть таланта так сильна, что вы предчувствуете обаяние ее лица. И

когда поэт бросает свой лорнет и поднимает «золотую вуаль» с ясноликой, ясноглазой

музы, вы в восторге, что не ошиблись. Вы забываете шаплетку банальности в кларет

301

пошлости, ибо лик музы Северянина - лик целомудренной лилии, речной

девственницы, заглядевшейся в зеркальную глубину сонных вод.

Прочтите его «Янтарную элегию».

Вы помните прелестный уголок,

Осенний парк, в цвету янтарно-алом?

И мрамор урн, поставленных бокалом,

На перекрестке палевых дорог?

Вы помните студеное стекло Зеленых струй форелевой речонки?

Вы помните комичные оценки Под кедрами, склонившими чело?

Вы помните над речкою шалэ,

Как я назвал трехкомнатную дачу,

Где плакал я от счастья и заплачу Еще не раз о ласке и тепле?

Вы помните... О, да! Забыть нельзя Того, что даже нечего и помнить...

Мне хочется вас грезами исполнить И попроситься робко к вам в друзья...