собрали эту зевотную нуду и всю сосредоточили здесь. Уже одни их заглавия наводят

на меня ипохондрию, а казалось бы, книжки пестрые — желтые, зеленые, пунцовые! -

но, боже мой, как печальна наша действительность, если в роли пионера, новатора,

дерзителя и провозвестника будущего она только и умела выдвинуть вот такую

беспросветную фигуру, которая мигает глазами н безнадежно бормочет:

Те гене рю ри ле лю, бе...

Хорошо, если он добормочется до такого, например анекдота:

«27 апреля в 3 часа пополудни я мгновенно овладел в совершенстве всеми языками.

Таков поэт современности. Помещаю свои стихи на японском, испанском и еврейском

языках».

Но это редко, раз в год, а обычное его состояние - те гене рю ри ле лю, и я боюсь,

как бы от нуды, от тоски, от зевоты он чего-нибудь над собою но сделал. Этак ведь и

удавиться недолго.

...Впрочем, не будем смеяться над ним, не забудем, что у него были знаменитые

предки: например, тот убогий остряк приживальщик из тургеневской «Лебедени»,

который, помните, сделал карьеру такими же тарабарскими выкриками:

Кескесэ

Жемса.

Не ву горяче па.

Рррракаллиооон!

Но пусть другие смеются над ним, для меня в нем пророчество, символ наших

будущих дней. Иногда мне кажется, что если бы провалились мы все, а остался бы

один только он, вся наша эра до ниточки сбереглась бы для грядущих веков.

Ничего, что сам по себе он мелкая и тусклая фигурка, но как симптом он огромен.

Ведь и вибрионы холерные мелочь, да сама-то холера не мелочь. Как в конце

шестнадцатого века в елизаветинской Англии не мог не возникнуть Шекспир, так в

Москве в начале двадцатого века не мог не появиться Крученых. А с ним и другие

такие же, и все они кричат о себе:

«Только мы лицо нашего времени».

«Мы новые люди новой жизни!»

И правы, непререкаемо правы: пусть вопиюще чудовищны эти их невозможные

278

книжки, они не ими одними написаны, а и мною, и каждым из нас.

Когда мы смеемся над ними, не смеемся ли и сами над собой? «Дохлая луна»,

«Ослиный хвост», «Поросята», «Пощечина», «Требник троих», «Мир с конца», «Бух

лесиный», «Садок судей», ведь понадобились же они именно нам, а не другим

поколениям, ведь задели же в наших сердцах что-то самое живое и кровное, ведь не

может же быть, чтобы здесь был только скандал, только бред, чтобы вся эта обширная

секта зиждилась на одном хулиганстве!

Секты хулиганством не создашь, вообще ничего не создашь без веры,

сердцебиения, и трепета. А если бы и одно хулиганство, то ведь хулиганство бывало и

прежде, откуда же его внезапный союз с русской литературой и живописью, с русской

передовой молодежью, с русской, наконец, интеллигенцией?

Сказав: безумие, бред - вы еще ничего не сказали, ибо что ни век, то и бред, и в

любом общественном безумии есть своя огромная доля ума.

Где же смысл этого бессмыслия, где же логика этого бреда? Почему не вчера и не

третьего дня, а именно нынче, сейчас, какая-то нечеловеческая сила заставила

современных художников, выразителей наших же дум, нашего же мироощущения,

завопить сплошной «рррракаллиооон», сплошное «зю цю э спрум», возлюбить

уродство, какофонию, какие-то шиши н пощечины, какие-то ослиные хвосты, сочинять

стихи из одних запятых, а картины из одних только кубиков, где же, ради бога, разгадка

этой странной и страшной загадки?

Здесь я говорю исключительно о кубофутуристах московских. Милые эгопоэты,

петербургские гении, Игорь Северянин, Дмитрий Крючков, Вадим Шершеневич, Павел

Широков, Рюрик Ивнев, Константин Олимпов, конечно же, здесь ни при чем.

Они очень приятные писатели, но футуристами лишь притворяются. Рахитичные

дети небывалых салонов, принцы-королевичи, здесь мы с ними должны распрощаться.

Для всякого ясно, надеюсь, что это последыши вчерашних модернистов, разве что

немного подсахарившие наскучивший модерн отцов. Они и сами не скрывают своей

связи с модерном и любят игриво указывать, кто из них подражает Бальмонту, а кто

Александру Блоку.

Скоро они сами признаются, что футуризм их игра, их бильбоке, их крокет, - и

почему же в юности не шалить, не кокетничать, не сочинять манифестов и не пройтись

порой на голове!

Игра оказалась во благо; мы видели, сколь плодотворны были их словесные сальто-

мортале. Но теперь они все разбежались, да и будуа- риться, кажется, бросили;

эгофутуризм уже кончился, и теперь в покинутых руинах озерзамка хозяйничает

Василиск Гнедов, личность хмурая и безнадежная, нисколько не эгопоэт, в сущности,

переодетый Крученых, тайный кубофутурист, бурлюкист, ничем и никак не связанный

с традициями эгопоэзии.

Это очень показательно и важно, что, чуть эгофутуризм исчерпался, его пожрал,

проглотил целиком кубофутуризм, бурлюкизм. Иначе и быть не могло: бурлюкисты

кряжистый народ, а эгопоэты эфемерны и хрупки.

Странно, что русские критики могли эти два направления смешать и, посвятив им

большие статьи, так-таки до конца не заметили, что петербургские эгофутуристы одно,

а московские кубофутуристы другое. У эгофутуристов во всем, в структуре стиха, в

языке и в сюжетах, - пусть и смешная! — утонченность, переизысканность, перекуль-

турность, а кубофутуристы против чего же и ратуют!

Эти два направления полярны. Одни сжигают именно то, чему поклоняются другие.

А если случайно встречаются в них какие-нибудь общие черты, то лишь оттого, что

поначалу оба эти заклятых врага нарядились в одина- кие мундиры, сшитые одним и

279

тем же портным — из Парижа и Рима, - Маринетти; казалось, что они рядовые одного

и того же полка.

Снять бы с них эти чужие мундиры; каковы они окажутся без них? Об этом я теперь

и хлопочу. Попытаюсь хоть отчасти вскрыть ту подлинную внутреннюю сущность, что

скрывается в русском футуризме под его показными девизами. <...>

Василий Львов-Рогачевский СИМВОЛИСТЫ И НАСЛЕДНИКИ ИХ

<...> На фоне надоевших всем перепевов развернули свои знамена новые школы.

Эгофутуристы выступают всюду с протестом против академизма и музейности,

против литературщины, против «устоев», «заветов» и «канонов» — во имя новизны, во

имя беспрерывного обновления будущего искусства.

Для нас Державиным стал Пушкин Мы ищем новых голосов...

Не терпим мы дешевых копий...

...Не мне в бездушных книгах черпать Для вдохновения ключи —

Я не желаю исковеркать Души свободные лучи!

Я непосредственно сумею Познать неясное земле.

Так пишет в своем «Прологе» бывший петербургский эгофутурист Игорь

Северянин.

Ему вторит тоже петербургский эгофутурист П. Широков в своем пространном

стихотворении «Итог»:

Идут года прогресса и культуры,

Там города, где раньше черный лес,

Но неизменен пульс литературы,

Но лес в умах не срублен, а исчез.

В победный век великих откровений Стал слишком стар былых творений план,

И мы желаем лучших совершений Затем, что есть теперь аэроплан.

Последняя строка почти повторяет заявление Игоря Северянина: «Теперь повсюду

дирижабли летят, пропеллером ворча».

Эгофутуристы пообещали изменить пульс литературы и начать новую эру.

Московские эгофутуристы в своих бесчисленных манифестах постоянно

приглашают «сбросить Пушкина, Достоевского, Толстого и пр. и пр. с парохода

современности», постоянно доказывают, что для них «прошлое тесно. Академизм

Пушкина непонятнее гиероглифов», постоянно повторяют на разные лады:

Только мы - лицо нашего времени...

Мы новые люди новой жизни.