Именно тогда, в конце мая 1956 г., Пастернак передал в итальянское издательство рукопись своего романа «Доктор Живаго».
Ростки нового с трудом пробивали себе дорогу. Большую роль в закреплении идеологии «оттепели» сыграли пьесы Виктора Розова, книги Василия Аксенова и Анатолия Гладилина, стихи Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского.
Однако живые «классики» В. Кочетов, А. Сурков, Н. Грибачев, А. Корнейчук, воинствующие блюстители «идеологической чистоты», стояли насмерть. Выступая в июне 1953 г. на партсобрании московских писателей, Алексей Сурков подверг разносу появившиеся в печати статьи Владимира Померанцева, Федора Абрамова, Марка Щеглова, где прозвучал призыв писать честно и искренне. «Их статьи, — говорил Сурков, — систематическая атака на многолетний плодотворный творческий опыт советской литературы, это атака на основополагающие фундаментальные положения метода социалистического реализма».
Н. Хрущев сформулировал задачу и роль интеллигенции в общественной жизни: отражать возрастающее значение партии в коммунистическом строительстве и быть ее «автоматчиками». Контроль за деятельностью художественной интеллигенции осуществлялся посредством встреч руководителей страны с ведущими деятелями культуры. Сам Н. Хрущев, министр культуры Е. Фурцева, главный идеолог партии М. Суслов не всегда оказывались в состоянии вынести квалифицированное решение относительно художественной ценности критикуемых ими произведений. Это приводило к неоправданным выпадам против деятелей культуры. Хрущев резко высказывался по адресу поэта Вознесенского, чьи стихи отличались усложненной образностью и ритмичностью, кинорежиссеров Марлена Хуциева и Михаила Ромма.
В целом «оттепель» оказалась не только кратковременной, но и поверхностной, поскольку не создала гарантий против возврата назад, к сталинской практике. И все же в эти годы был сделан первый и решающий шаг в преодолении сталинизма, началось возвращение культурного наследия эмиграции, восстановление культурной преемственности и международного культурного обмена.
Самиздат
Еще в последние годы сталинского правления начали появляться тайные рукописи, в основном мемуары и проза. Впрочем, можно вспомнить, что подпольная литература в России существовала издавна. Первым самиздатовским произведением по праву может быть названо «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Радищева с той, однако, разницей, что Радищев имел в своем распоряжении типографию. В первой половине XIX в. распространялись в списках некоторые неопубликованные стихи Пушкина, Лермонтова, комедия Грибоедова «Горе от ума», ходило по рукам письмо Белинского к Гоголю.
После прихода в 1917 г. к власти большевиков подпольная литература продолжает свое существование — первым значительным явлением послереволюционной подпольной литературы стал сборник «Из глубины» (1918). Затем следуют стихи Николая Гумилева. Евгений Замятин публикует свой роман «Мы» за границей, многие выдающиеся русские писатели в 20-х гг. печатают свои книги в Берлине. Андрей Платонов, Михаил Булгаков, Анна Ахматова, Осип Мандельштам, Михаил Зощенко долгие годы вынуждены писать «в стол». Широко ходили по рукам неопубликованные стихи Сергея Есенина.
Но самиздат как масштабное явление и инструмент альтернативной культуры возникает лишь после смерти Сталина, или, еще точнее, после XX съезда КПСС, осудившего «культ личности». «Доктор Живаго» Бориса Пастернака (1957) открывает собой новую страницу в истории русской литературы. Он, как первый упавший камень, увлекает за собой целую лавину подпольной литературы. Процесс нарастает стремительно: если в 1964 г. самиздатовская литература насчитывает лишь десяток-другой названий, то десять лет спустя, в 1974 г., из самиздатовской литературы можно составить большую библиотеку[224].
Самиздат начался в 1959 г. с появлением журнала «Синтаксиса» А. Гинзбурга. Это был поэтический журнал — в каждом номере стихи десятка поэтов. «Я понял — для понимания сегодняшнего дня еще не подходят ни журналистские изыски, ни знакомая нам философия, нужен гораздо более тонкий и точный механизм, — вспоминал Гинзбург через много лет. — А таким механизмом именно в это время была поэзия».
С середины 1960-х гг. слово «самиздат» появилось и в официальном лексиконе рапортов служб госбезопасности.
Технически самиздатовские книги и журналы представляли собой сброшюрованные и несброшюрованные тексты, выполненные на пишущей машинке («Эрика» берет четыре копии…», — пел Александр Галич). Размножение публикаций было чрезвычайно трудоемким делом — отсутствовали технические средства, надо было соблюдать конспирацию.
Важнейшая часть самиздата — периодические издания, неподцензурная мысль в раскованном виде. Как выразился однажды Владимир Буковский, «сам пишешь, сам редактируешь и цензуруешь, сам издаешь, сам распространяешь, но и сидишь за все это тоже сам».
Основная причина, породившая самиздат, — невозможность сказать правду в официальной печати, стремление коснуться запретных тем, рассказать о выстраданном опыте, высказать собственные умозаключения, не совпадающие с официальной и общеобязательной точкой зрения.
Среди всех запретных тем самая волнующая и самая притягательная — это тема массового террора, лагерная тема. Ее раскрытие для всех тогда было связано с именем Солженицына, выразившего ее с наибольшей силой и наибольшей глубиной проникновения. Повесть «Один день Ивана Денисовича», напечатанная в «Новом мире» по личному разрешению самого Хрущева, занятого в тот момент борьбой со своими противниками на верхах и проводившего эту борьбу за власть под лозунгом антисталинизма, стала одной из немногих разрешенных публикаций. Другие авторы, затрагивавшие эту тему, обязательно должны были указывать, что лагеря и террор были следствием ошибок одного лишь Сталина и что в то время как Сталин ошибался, весь народ и партия (среди лагерей и застенков НКВД) продолжали неуклонно строить коммунизм, охваченные энтузиазмом и верой в непогрешимость марксизма-ленинизма.
Любое упоминание о лагерях сразу же наводило на нежелательные размышления и неизбежно влекло за собой целый ряд опасных вопросов: как могло случиться, что в «стране победившего социализма», где впервые была осуществлена не «буржуазная лжедемократия», а подлинная народная демократия, где были уничтожены эксплуататоры и частная собственность, где власть перешла в руки народа, — в концлагерях оказались миллионы ни в чем не повинных людей, а в следственных тюрьмах применялись средневековые пытки? Постановка этих вопросов подрывала основы всей советской системы как таковой, и поэтому лагерная тема очень быстро оказалась запретной. Писателям было сказано, что «ошибки» Сталина уже преодолены, что вопрос этот уже исчерпан и возвращаться к нему больше незачем. А «лагерная тема» благополучно перекочевала в самиздат.
В начале 1960-х гг. в самиздате стали распространяться «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, поэта и писателя, проведшего в лагерях двадцать лет. Это была подлинная энциклопедия лагерной жизни. Если в романах Солженицына главное внимание сосредоточено на внутренней жизни заключенных, лагерная тема берется более в ее моральном и философском аспекте, то у Шаламова читатель нашел документальное бытописание лагерной жизни, обстоятельный рассказ о том, как жили, страдали и умирали люди в советских лагерях.
Здесь читатель впервые зримо увидел изможденных, одетых в рваное тряпье, грязных, вшивых советских заключенных с кровоточащими цинготными беззубыми деснами, с шелушащейся от пеллагры кожей, с черными отмороженными щеками, копающихся в мусорных кучах в поисках каких-нибудь съедобных отбросов, постоянно избивамых конвоирами, бригадирами, старостами, нарядчиками, дневальными и больше всего, конечно, «блатарями»[225].
При чтении рассказов Шаламова проходят перед глазами сотни людей: юноши и старики, прославленные ученые и неграмотные крестьяне, рабочие, в свое время делавшие революцию, и украинские или литовские националисты, боровшиеся с оружием в руках против распространения этой революции на их земли, солдаты и офицеры, попавшие в плен во время войны и затем прямо из немецких лагерей переправленные в советские; проститутки и интеллигентные изящные женщины, арестованные вместе с мужьями как члены семьи «врага народа», — многоликая, пестрая толпа несчастных, попавших под колеса железной машины — государства.