XXV И вот над ним луна златая На легком облаке всплыла; И в верх небесного стекла, По сводам голубым играя, Блестящий шар свой провела. Покрылись пеленой сребристой Холмы, леса и луг с рекой. Но кто печальною стопой Идет один тропой гористой? Она… с кинжалом и пилой; — Зачем же ей кинжал булатный? Ужель идет на подвиг ратный! Ужель идет на тайный бой!.. Ах, нет! наполнена волнений, Печальных дум и размышлений, К пещере подошла она; И голос раздался известный; Очнулся пленник как от сна, И в глубине пещеры тесной Садятся… долго они там Не смели воли дать словам… Вдруг дева шагом осторожным К нему вздохнувши подошла; И руку взяв, с приветом нежным, С горячим чувством, но мятежным, Слова печальны начала: XXVI
«Ах! русский! русский! что с тобою! Почто ты с жалостью немою, Печален, хладен, молчалив, На мой отчаянный призыв… Еще имеешь в свете друга — Еще не всё ты потерял… Готова я часы досуга С тобой делить. Но ты сказал, Что любишь, русский, ты другую. Ее бежит за мною тень, И вот об чем, и ночь и день, Я плачу, вот об чем тоскую!.. Забудь ее, готова я С тобой бежать на край вселенной! Забудь ее, люби меня, Твоей подругой неизменной…» Но пленник сердца своего Не мог открыть в тоске глубокой, И слезы девы черноокой Души не трогали его… «Так, русский, ты спасен! но прежде Скажи мне: жить иль умереть?!! Скажи, забыть ли о надежде?.. Иль слезы эти утереть?» XXVII Тут вдруг поднялся он; блеснули Его прелестные глаза, И слезы крупные мелькнули На них как светлая роса: «Ах, нет! оставь восторг свой нежный, Спасти меня не льстись надеждой; Мне будет гробом эта степь; Не на остатках, славных, бранных, Но на костях моих изгнанных Заржавит тягостная цепь!» Он замолчал, она рыдала; Но ободрилась, тихо встала, Взяла пилу одной рукой, Кинжал другою подавала. И вот, под острою пилой Скрыпит железо; распадает Блистая цепь и чуть звенит. Она его приподымает; И так рыдая говорит: XXVIII «Да!.. пленник… ты меня забудешь… Прости!.. прости же… навсегда; Прости! Навек!.. Как счастлив будешь, Ax!.. вспомни обо мне тогда… Тогда!.. быть может, уж могилой Желанной скрыта буду я; Быть может… скажешь ты уныло: Она любила и меня!..» И девы бледные ланиты, Почти потухшие глаза, Смущенный лик, тоской убитый, Не освежит одна слеза!.. И только рвутся вопли муки… Она берет его за руки И в поле темное спешит, Где чрез утесы путь лежит. XXIX Идут, идут; остановились, Вздохнув, назад оборотились; Но роковой ударил час… Раздался выстрел — и как раз Мой пленник падает. Не муку, Но смерть изображает взор; Кладет на сердце тихо руку… Так медленно по скату гор, На солнце искрами блистая, Спадает глыба снеговая. Как вместе с ним поражена, Без чувства падает она; Как будто пуля роковая Одним ударом, в один миг, Обеих вдруг сразила их. . . XXX Но очи русского смыкает Уж смерть холодною рукой; Он вздох последний испускает, И он уж там — и кровь рекой Застыла в жилах охладевших; В его руках оцепеневших Еще кинжал блестя лежит; В его всех чувствах онемевших Навеки жизнь уж не горит, Навеки радость не блестит. XXXI Меж тем черкес, с улыбкой злобной, Выходит из глуши дерев. И волку хищному подобный, Бросает взор… стоит… без слов, Ногою гордой попирает Убитого… увидел он, Что тщетно потерял патрон; И вновь чрез горы убегает. XXXII Но вот она очнулась вдруг; И ищет пленника очами. Черкешенка! где, где твой друг… Его уж нет. Она слезами Не может ужас выражать, Не может крови омывать. И взор ее как бы безумный Порыв любви изобразил; Она страдала. Ветер шумный Свистя покров ее клубил!.. Встает… и скорыми шагами Пошла с потупленной главой, Через поляну — за холмами Сокрылась вдруг в тени ночной. XXXIII
Она уж к Тереку подходит; Увы, зачем, зачем она Так робко взором вкруг обводит, Ужасной грустию полна?.. И долго на бегущи волны Она глядит. И взор безмолвный Блестит звездой в полночной тьме. Она на каменной скале: «О, русский! русский!!!» — восклицает. Плеснули волны при луне, Об берег брызнули оне!.. И дева с шумом исчезает. Покров лишь белый выплывает, Несется по глухим волнам: Остаток грустный и печальный Плывет, как саван погребальный, И скрылся к каменным скалам. |
