— Этот молодой человек, — сказал Симурдэн, — мне кажется, обладает большими способностями.

— Да, но у него один недостаток, — заметил Марат.

— Какой же? — спросил Симурдэн.

— Он слишком мягок, — ответил Марат. — Он тверд в бою, но затем чересчур мягок. Он прощает, милует, защищает монахинь, спасает жен и дочерей аристократов, отпускает на свободу пленных и священников.

— Это большая ошибка, — пробормотал Симурдэн.

— Не ошибка, а преступление! — воскликнул Марат.

— Иногда! — согласился Дантон.

— Часто! — заметил Робеспьер.

— Почти всегда! — настаивал Марат.

— Да, если имеешь дело с врагами отечества — всегда, — сказал Симурдэн.

Марат обратился к Симурдэну с вопросом:

— А что бы ты сделал с республиканским полководцем, который освободил бы роялистского генерала?

— В этом отношении я согласен с Лешеллем: я бы велел его расстрелять.

— Или отправить на гильотину, — поправил его Марат.

— Это дело вкуса, — заметил Симурдэн.

— А по мне, так и то и другое одинаково хорошо! — воскликнул Дантон, громко расхохотавшись.

— И ты, наверное, получишь либо то, либо другое, — пробормотал сквозь зубы Марат; и, переводя взор с Дантона на Симурдэна, он продолжал:

— Итак, гражданин Симурдэн, если бы республиканский вождь оказался слишком мягким, ты бы велел отрубить ему голову?

— В двадцать четыре часа.

— В таком случай, — объявил Марат, — я согласен с мнением Робеспьера, что следует послать гражданина Симурдэна в качестве комиссара Комитета общественной безопасности при начальнике экспедиционной колонны прибрежной армии. А как фамилия этого начальника?

— Это один бывший дворянин, — ответил Робеспьер и принялся рыться в бумагах.

— Ну, так пускай же поп следит за дворянином, — засмеялся Дантон. — Я не доверился бы одному попу и не доверился бы одному дворянину; но когда они вместе, они взаимно будут наблюдать друг за другом, и дело пойдет как по маслу.

Брови Симурдэна еще более нахмурились; но, находя, по всей вероятности, замечание это в сущности более или менее основательным, он не возражал Дантону и проговорил строгим голосом:

— Если республиканский военачальник, за которым я должен наблюдать, сделает хоть один сомнительный шаг — смертный приговор ему обеспечен!

— А вот и его имя, — проговорил Робеспьер, все это время рывшийся в бумагах. — Гражданин Симурдэн, военачальник, за которым вам поручается наблюдать, — бывший виконт. Фамилия его — Говэн.

— Говэн! — воскликнул Симурдэн, бледнея. Эта бледность не укрылась от взоров Марата.

— Виконт Говэн! — повторил он задумчиво.

— Да, да! — подтвердил Робеспьер.

— Ну, так что же? — спросил Марат, не спуская глаз с Симурдэна.

Наступило молчание. Наконец Марат обратился к нему со словами:

— Гражданин Симурдэн, принимаете ли вы, на обозначенных вами самими условиях, поручение состоять комиссаром при командующем войсками Говэне? Решено или нет?

— Решено, — ответил Симурдэн, все более и более бледнея.

Робеспьер взял лежавшее возле него перо и написал своим медленным и четким почерком четыре строчки на листе бумаги, в заголовке которого стояли слова: «Комитет общественного спасения», подписал свою фамилию и передал бумагу и перо Дантону; Дантон также подписал бумагу, и, наконец, ее подписал Марат, все время не спускавший взора со смертельно бледного лица Симурдэна.

Когда бумага возвратилась к Робеспьеру, тот проставил на ней число и передал ее Симурдэну, который прочел в ней следующее:

Революционный или так называемый гражданский календарь ^{204} в те времена еще не существовал легальным образом и был принят Конвентом, по предложению депутата Ромма ^{205} , лишь 5 октября 1793 года.

Пока Симурдэн читал, Марат все смотрел на него и, наконец, произнес вполголоса, как бы говоря сам с собою:

— Необходимо подтвердить все это декретом Конвента или особым постановлением Комитета общественного спасения. Тут еще остается кое-что сделать.

— Гражданин Симурдэн, — спросил Робеспьер, — где вы живете?

— На Коммерческой улице.

— А-а, там же, где и я, — заметил Дантон. — Вы, значит, мой сосед.

— Времени нельзя терять, — продолжал Робеспьер. — Завтра вы получите формальные инструкции, подписанные всеми членами Комитета общественного спасения. Это будет подтверждением поручения, возложенного на вас специально при состоящих в армии делегатах, — Филиппо ^{206} , Приэре, депутате от Марны, Лекуантре, Алькье ^{207} и других. У вас неограниченные полномочия. Вы можете повесить Говэна или отправить его на эшафот. Инструкции вы получите завтра в три часа. Когда вы думаете выехать?

— Завтра в четыре часа.

Затем они расстались.

Вернувшись домой, Марат предупредил Симону Эврар ^{208} , что на следующий день он отправится в Конвент.

Мы приближаемся к вершине.

Вот Конвент. Такая тишина невольно приковывает взор. Никогда на человеческом горизонте не появлялось ничего более высокого. Конвент — это тот же Гималайский хребет. Конвент — это, быть может, кульминационный пункт истории.

Пока был жив Конвент, — ведь и собрание людей может жить, — никто не отдавал себе ясного отчета в том, что такое был Конвент. От современников ускользало из виду именно его величие; все были слишком испуганы для того, чтобы быть ослепленными. Все великое имеет свойство внушать священный ужас. Любоваться холмами и пригорками не трудно; но все слишком высокое, все равно — гений ли или гора, собрание или образцовое произведение искусства, если на них смотреть с близкого расстояния, пугают. Любая вершина кажется неестественно огромной; подниматься вверх — утомительно. Человек задыхается при подъеме, скользит при спуске, ушибается о неровности, как бы ни были они красивы; пенящиеся потоки указывают на пропасти, облака скрывают вершины; подъем пугает не менее, чем опасность падения. Вследствие всего этого чувство страха пересиливает чувство восторга. Человек испытывает странное ощущение — отвращение к великому. Он видит пропасти, но не видит красот; он видит чудовище, но не видит чуда. Именно так и смотрели сначала на Конвент. Он создан был для того, чтобы на него взирали орлы, а его разглядывала близорукая публика.

Теперь он представляется нам в перспективе и обрисовывает на глубоком небе, в ясной, но трагической дали, громадный профиль Великой французской революции.

14 июля освободило. — 10 августа поразило. — 21 сентября ^{209} произвело слияние.

21 сентября — день осеннего равноденствия, под зодиакальным знаком Весов. Как справедливо заметил Ромм, республика была провозглашена под этим знаком равенства и справедливости. Счастливое астрологическое предзнаменование.

Конвент, это было первое воплощение Вишну ^{210} для народов. Конвент открыл собой новую страницу истории, с него началась летопись будущего.

Всякая идея требует себе соответствующей оболочки, всякий принцип требует себе соответствующего помещения, всякий догмат требует себе храма. Церковь — это Бог в четырех стенах. Когда создавался Конвент, пришлось решить первую задачу, где его разместить?