– ДА.

– Знаешь, Билл Дверь, а может, ты и был прав насчёт думать о хорошем. Этой ночью мне намного лучше.

– ДА?

Госпожа Флитворт как бы невзначай глянула на танцпол.

– А девчонкой-то я танцевала хоть куда. Могла всю ночь напролёт плясать. От восхода луны… До захода солнца…

Она развязала ленты, сжимавшие её волосы в тугой пучок, и тряхнула ими, как белоснежным водопадом.

– Думается, вы у нас танцуете, господин Билл Дверь?

– Я ЗНАМЕНИТЫЙ ТАНЦОР, ГОСПОЖА ФЛИТВОРТ.

В оркестре скрипач кивнул товарищам, сунул скрипку под подбородок и топнул по доскам…

– И-раз! И-два! И-раз, два, три, четыре…

Представьте долину, над которой парит рыжий полумесяц луны. А там, внизу, – круг света вокруг костра.

Тут плясали старые добрые танцы – кадрили, рилы, гопаки и такие хитроумные пляски, что, если раздать танцорам фонари, получилась бы топологическая задача, непосильная современной физике. И даже такие танцы, от которых вроде бы разумные люди начинают орать что-нибудь вроде «Ай-на-нэ!» или «Йих-ха!» и впервые за долгое время не краснеть от этого.

Когда первые павшие выбыли, уцелевшие перешли к польке, мазурке, фокстроту, «Яблочку», а потом к «Груше», «Арбузу», «Дыне» и прочим фруктам. А потом к танцам, в которых люди образуют арку, а другие под ней танцуют – к слову, так в народе отразилась память о казнях. А потом такие танцы, в которых люди образуют круг – это, кстати, так в народе отразилась память о чуме.

И всё это время две фигуры кружили, будто в последний раз.

Скрипач-солист смутно запомнил, что, едва он останавливался переводить дух, из толпы, пританцовывая чечётку, выныривала фигура, и какой-то голос шептал ему в ухо:

– ПРОДОЛЖАЙ. Я В ТЕБЯ ВЕРЮ.

Когда он второй раз замешкался, на половицы перед ним упал алмаз размером с его кулак. А фигурка поменьше плавно отделилась от танцоров и сказала:

– Если твои парни не продолжат играть, Вильям Крантик, я лично всем вам жизнь испорчу.

И вернулась в толчею из тел.

Скрипач опустил глаза на алмаз. На него можно было купить пять любых королевств, какие первыми вспомнятся. Он поспешно загнал его ногой позади себя.

– Что, рука-то уже отваливается? – улыбнулся ему барабанщик.

– Заткнись и играй!

Он вдруг осознал, что на кончиках его пальцев пляшут мелодии, которых сам он в жизни не слыхал. Барабанщик и флейтист тоже это ощутили. Музыка будто лилась в них откуда-то. Они её не играли. Это она играла ими.

– А ТЕПЕРЬ САМОЕ ВРЕМЯ НАЧАТЬ НОВЫЙ ТАНЕЦ.

– Там-там-там-там, тарара-та-рам, – промычал скрипач. Его захватила новая мелодия. Пот лил градом из-под его подбородка.

Танцоры неуверенно закружились, не зная пока, как плясать. Но одна пара двигалась среди них с грацией хищников, полуприсев, сплетя руки и выставив перед собой, словно бушприт смертоносного галеона. На краю танцпола они развернулись, превратившись в вихрь конечностей, казалось, отрицавший человеческую анатомию, и ринулись обратно сквозь толпу.

– Как он называется?

– ТАНГО?

– А это точно законно?

– КАЖЕТСЯ, ДА.

– Потрясающе.

Музыка переменилась.

– А этот я знаю! Это щеботанский танец перед боем быков! Р-раз…

– …И ГОТОВО?

В ритм музыки внезапно понёсся стремительный каскад сухих щелчков.

– Кто играет на маракасах?

Смерть ухмыльнулся.

– МАРАКАСЫ? Я ОБХОЖУСЬ БЕЗ… МАРАКАСОВ.

И вот настал тот час.

Луна на горизонте казалась призраком себя. С другой стороны уже занималась бледная заря нового дня.

Они ушли с танцев.

То, что заставляло оркестр играть без умолку всю ночь, плавно угасло. Музыканты переглянулись. Скрипач Крантик опустил глаза на алмаз. Он никуда не делся.

Барабанщик растирал запястья, пытаясь вернуть рукам жизнь.

Крантик беспомощно посмотрел на измождённых танцоров.

– Ну ладно… – сказал он и в последний раз поднял скрипку.

Госпожа Флитворт со спутником слушали его из тумана, клубившегося вокруг поляны в лучах рассвета.

Смерть узнал этот медленный настойчивый ритм. Он заставлял вспомнить о деревянных фигурках, кружащих сквозь Время, пока не кончится завод пружины.

– ЭТОТ ТАНЕЦ Я НЕ ЗНАЮ.

– Это последний вальс.

– ВРЯД ЛИ ЕСТЬ ТАКОЙ.

– А знаешь, – протянула госпожа Флитворт, – я весь вечер думала: как это случится? Как ты это сделаешь? В смысле, люди же всегда умирают от чего-то, не так ли? Я думала, может, от усталости – но я чувствую себя прекрасно. Я повеселилась, как никогда в жизни, и даже не выдохлась ещё. По правде сказать, Билл Дверь, даже второе дыхание открылось. И я…

Она запнулась.

– Я не дышу, не так ли. – Это был не вопрос. Она поднесла руку к лицу и подула на неё.

– НЕ ДЫШИТЕ.

– Всё ясно. При жизни я никогда так не веселилась… ха! Так что… в какой момент?

– ПОМНИТЕ, КАК ВЫ СКАЗАЛИ «НУ ТЫ ДАЁШЬ»?

– Ага?

– ВОТ ТОГДА Я НА САМОМ ДЕЛЕ ВЗЯЛ.

Госпожа Флитворт уже не слушала. Она осматривала себя так, будто увидела впервые.

– Кажется, ты кое-что поменял, Билл Дверь, – сказала она.

– НЕТ. ПЕРЕМЕНЫ ТВОРИТ ТОЛЬКО ЖИЗНЬ.

– В смысле, я выгляжу моложе.

– ЭТО Я И ИМЕЛ В ВИДУ.

Он щёлкнул пальцами. Бинки перестал жевать траву на опушке и подбежал.

– А знаешь, – сказала госпожа Флитворт, – я часто думала… Часто думала, что у всех есть свой, так сказать, подлинный возраст. Видала я детей, которые в десять лет ведут себя так, словно им тридцать пять. Иные даже рождаются сразу средних лет. И мне приятно думать, что всю жизнь мне было… – она оглядела себя, – ну где-то восемнадцать. Всю жизнь, в глубине души.

Смерть ничего не ответил. Лишь подсадил её на коня.

– Знаешь, если поглядеть, что жизнь творит с людьми, ты уже не кажешься таким страшным, – сказала она нервно.

Смерть щёлкнул зубами. Бинки пошёл шагом.

– А ты не встречал Жизнь, случайно?

– ЧЕСТНО СКАЗАТЬ, НЕ ВСТРЕЧАЛ.

– Наверное, она вся такая белая и искристая. Как буря с грозой в штанах, – предположила госпожа Флитворт.

– ВРЯД ЛИ.

Бинки поднялся в рассветное небо.

– И кстати… смерть всем тиранам! – добавила госпожа Флитворт.

– ДА.

– А куда мы едем?

Бинки перешёл на галоп, но мир вокруг не двигался.

– Отличный у тебя конь. – Голос госпожи Флитворт дрогнул.

– ДА.

– Только что это он делает?

– РАЗГОНЯЕТСЯ.

– Но мы же никуда не движемся…

Они исчезли.

Они появились вновь.

Теперь вокруг был снег и зеленоватый лёд на скалистых горах. То не были старые горы, источенные временем и стихией до плавных горнолыжных склонов. Нет, то были молодые, дерзкие горы-подростки. Такие, у которых есть тайные ущелья и безжалостные расселины. Йодль, спетый одиноким козопасом не в том месте, вызвал бы не весёлое эхо, а пятьдесят тонн снега экспресс-доставкой.

Конь приземлился на сугроб, который по всем законам физики должен был под ним провалиться. Смерть спешился и помог спуститься госпоже Флитворт. Они пошли по снегу к обледенелой дороге, огибавшей склон горы.

– Зачем мы здесь? – спросила душа госпожи Флитворт.

– Я СТАРАЮСЬ НЕ ФИЛОСОФСТВОВАТЬ НА ТАКИЕ ВСЕЛЕНСКИЕ ТЕМЫ.

– В смысле, здесь, на этой горе. На этой территории, – терпеливо поправилась госпожа Флитворт.

– А ЭТО НЕ ТЕРРИТОРИЯ.

– Что же это тогда?

– ИСТОРИЯ.

Они завернули за поворот. Там стоял пони с сумой на спине и жевал ветви куста. Тропа кончалась у вала из подозрительно чистого снега.