– Ты же волшебник…

– Бывший волшебник, – поправил Ветром.

– Волшебник, так или иначе. Скажи, что это могло быть?

– Полагаю, это так называемый необъяснимый феномен, – весомо заключил Ветром. – Они почему-то в последнее время часто случаются. Хотел бы я знать, почему.

Он снова потыкал булыжник. Тот не изъявлял желания снова полетать.

– Кажется, мне пора уходить, – сказал Люпин.

– А каково это, быть чело-оборотнем? – спросил Ветром.

Люпин пожал плечами:

– Одиноко.

– Хм-м?

– Трудно вписаться, знаешь ли. Пока я волк, я помню, каково быть человеком, и наоборот. Ну вот… в смысле… порой… порой, когда я в форме волка, я бегу в холмы… зимой, понимаешь, когда на небе полумесяц, снежок хрустит, холмы тянутся без конца и края… а другие волки, ну, они чувствуют то же, но не знают этого так, как я. Я чувствую и знаю одновременно. Никто другой не представляет, каково это. В этом и проблема. Знать, что других таких нет…

Ветром осознал, что стоит на краю пропасти, полной печали. В такие моменты он не знал, что сказать.

– К слову… – повеселел Люпин, – а каково это, быть зомби?

– Неплохо. Могло быть хуже.

Люпин кивнул.

– Увидимся, – сказал он и ушёл прочь.

На улицах уже становилось людно – произошла смена вахты с ночных на дневных обитателей Анк-Морпорка. Все они шарахались от Сдумса. Люди не толкаются с зомби, если могут этого избежать.

Он дошёл до ворот Университета, стоявших нараспашку, и вернулся к себе в спальню.

Если он собирается съезжать отсюда, нужны деньги. Он за долгие годы немало скопил. Оставил ли он завещание? Он смутно помнил, что делал в последние лет десять. Может, и оставил. А может, даже в маразме завещал все деньги себе самому? Хорошо бы. Вроде ещё не было в истории случаев, чтобы кто-то оспаривал собственное завещание…

Он приподнял половицу в ногах кровати и достал кошелёк монет. Кажется, он их копил на старость.

Тут ещё был ежедневник. Помнится, он был рассчитан на пять лет записей, а в итоге получилось, что Ветром зря потратил – он быстро прикинул в уме – да, примерно три пятых его цены. Даже больше, если подумать. Он не так часто туда писал. Сдумс уже давно не совершал ничего достойного увековечивания – или даже того, что помнил бы к вечеру. В основном тут были фазы луны, списки религиозных празднований да местами – прилипшие к страницам леденцы.

Под половицей было и кое-что ещё. Он пошарил в пыльном подполе и нашёл пару гладких шаров. Достав на свет, он с удивлением их оглядел. Затем встряхнул и полюбовался кружением крохотных снежинок. Прочитал надпись и отметил, что она скорее похожа на рисунок, имитирующий надпись. Сунув руку в подпол, он достал ещё один предмет: гнутое металлическое колёсико. Просто маленькое колёсико. А рядом с ним – разбитый шар.

Ветром уставился на них.

Конечно, в последние тридцать лет он пребывал на грани маразма, пару раз надевал трусы поверх штанов и порой ронял слюни, но… он что, собирал коллекцию сувениров? И колёсиков?

Позади него кто-то прокашлялся.

Ветром сбросил таинственные предметы обратно в подпол и оглянулся. Комната пустовала, но за открытой дверью будто бы мерещилась тень.

– Добрый день? – позвал он.

Низкий, рокочущий, но очень неуверенный голос произнёс:

– Енто просто я, господин Сдумс.

Ветром наморщил лоб, пытаясь вспомнить, кто это.

– Шлёппель? – спросил он.

– В точку.

– Страшила?

– В точку?

– У меня за дверью?

– В точку.

– Но зачем?

– Дверь очень уютная.

Ветром подошёл к двери и осторожно закрыл её. За дверью ничего не было, кроме облупившейся штукатурки, но ему померещилось в воздухе движение.

– Теперь я под кроватью, господин Сдумс, – произнёс голос Шлёппеля, действительно, из-под кровати. – Вы не против?

– Я-то не против. Ничего страшного. Но разве тебе не нужно прятаться где-нибудь в чулане? В моё время страшилы прятались именно там.

– Трудно найти хороший чулан, господин Сдумс.

– Ну, ладно, – вздохнул Ветром. – Всё, что под кроватью, – твоё. Чувствуй себя как дома, или как-то так.

– Если вы не против, господин Сдумс, я бы снова спрятался за дверью.

– Хорошо-хорошо.

– Будьте добры, закройте глаза на секундочку.

Ветром послушно зажмурился.

В воздухе снова что-то шевельнулось.

– Уже можно смотреть, господин Сдумс.

Ветром открыл глаза.

– Батюшки, – произнёс голос Шлёппеля, – у вас тут даже крючок для пальто есть! Тут всё, что нужно!

Ветром понаблюдал, как латунные навершия в изголовье кровати отвинчиваются сами собой.

Пол содрогнулся.

– Что же это творится, а, Шлёппель? – спросил он.

– Это избыток жизненной силы, господин Сдумс.

– Погоди, так ты знаешь?

– Ну да. Ого-го, да тут есть замок, и ручка, и латунная накладка, и всё прочее…

– Что значит «избыток жизненной силы»?

– …и даже петли, они даже с доводчиком! У меня никогда не было двери с…

– Шлёппель!

– Ой, да просто жизненная сила, господин Сдумс. Ну, знаете такую силу, которая есть во всём живом? Я думал, волшебники смыслят в таких делах.

Ветром Сдумс открыл рот и хотел сказать что-то вроде «Конечно, смыслим», а затем осторожно выведать, о чём таком говорит страшила. Но тут он вспомнил, что больше не обязан так себя вести. Так он поступил бы при жизни, но, что бы ни говорил Редж Башмак, мертвецу нет нужды быть гордым и упрямым. Разве что слегка закоченелым.

– Ни разу об этом не слышал, – признался он. – А отчего она в избытке?

– Без понятия, – ответил Шлёппель. – Очень странно, нынче ведь не сезон. Сейчас, наоборот, всё увядать должно.

Пол снова содрогнулся. Половица, под которой хранились небогатые сокровища Ветрома, крякнула и принялась обрастать побегами.

– В каком смысле нынче не сезон? – уточнил Ветром.

– Обычно жизненной силы больше по весне, – пояснил голос из-за двери. – Из земли растут подснежники и всё такое.

– Никогда об этом не слыхал, – заворожённо сказал Ветром.

– А я думал, волшебники всё про всё знают.

Ветром поглядел на свою шляпу волшебника. Погребение и рытьё подземных ходов не лучшим образом сказались на ней – впрочем, после ста лет ношения она и так не была последним писком моды.

– Век живи – век учись, – сказал он.

И снова рассвет. Петух Сирил встрепенулся на насесте.

В полумраке белела надпись мелом.

Он сосредоточился.

Глубоко вдохнул.

– Ру-ка-ле-фу-у!

Что ж, проблему с памятью решили, осталось что-то сделать с дислексией.

Высоко на горных лугах ветер дул сильно, а близкое солнце светило ярко. Билл Дверь сновал туда-сюда по скошенной траве на склоне, словно ткацкий челнок по зелёной пряже. Он пытался вспомнить, ощущал ли когда-нибудь прежде ветер и солнечный свет. Ну, в принципе, должен был ощущать. Но никогда не воспринимал вот так – то, как ветер овевает тебя, как от солнца становится жарко. Не ощущал, как проходит Время.

И несёт его с собой.

В дверь амбара тихонько постучали.

– ДА?

– Давай, спускайся, Билл Дверь.

Он спустился в темноту и открыл дверь.

Госпожа Флитворт прикрывала свечу рукой.

– Эм-м… – сказала она.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ?

– Можешь перебраться в дом, если хочешь. На вечер. Только не на ночь, конечно. В смысле, мне жалко, что ты тут совсем один по вечерам, а у меня там камин и всё такое.

Билл Дверь не очень хорошо читал по лицам. Этот навык ему никогда не требовался. Он глядел на застывшую, беспокойную, умоляющую улыбку, как бабуин глядел бы на камень из Розетты, пытаясь понять его смысл.