– Так вы позволите мне с ней увидеться? – пошел он на приступ. – Или будете настаивать, чтобы этот фарс продолжился и далее?

Миссис Пойндекстер смотрела на него, словно бы раздумывая.

– А почему я должна позволить вам с ней увидеться?

– Просто потому, что я вас об этом прошу. Это равносильно тому, как кто-то в дверях произносит: «Позвольте пройти» – и вы делаете шаг в сторону.

Миссис Пойндекстер нахмурилась:

– Но ведь дело касается не только вас, но и Ноуэл. А я не случайная встречная. Я скорее телохранитель, которому даны инструкции никого не пропускать, даже если «позвольте пройти» произносят самым трогательным голосом.

– Эти инструкции вы получили от родителей Ноуэл. – Хуан начал терять терпение. – А главное слово за Ноуэл, и только за ней.

– Я рада, что вы готовы это признать.

– Разумеется, я это признаю, – перебил Хуан. – И хочу, чтобы вы тоже это признали.

– А я не спорю.

– Тогда к чему все эти нелепые пререкания? – гневно выкрикнул Хуан.

Миссис Пойндекстер неожиданно выпрямилась:

– Доброй ночи, сэр.

Растерянный Хуан тоже вскочил с места:

– Почему, что такое?

– Я не допущу, чтобы со мной разговаривали на повышенных тонах, – холодно и с расстановкой произнесла миссис Пойндекстер. – Либо вы возьмете себя в руки, либо немедленно покинете этот дом.

Хуан осознал, что слегка зарвался. Выговор его уязвил, и с минуту он не находил слов для ответа, будто школьник, получивший нагоняй.

– Не о том речь, – пробормотал он наконец. – Я хочу поговорить с Ноуэл.

– А Ноуэл не желает с вами разговаривать.

Внезапно миссис Пойндекстер протянула ему листок почтовой бумаги. Развернув его, Хуан прочитал: «Тетушка Джозефина! Я о том, о чем мы говорили вчера. Если заявится этот невыносимый зануда, что более чем вероятно, и заведет свое самонадеянное нытье, пожалуйста, выложите ему все напрямик. Скажите, что я никогда его не любила и ни разу в жизни об этом не заявляла и что его прилипчивость мне омерзительна. Скажите, что я достаточно взрослая и в состоянии сама во всем разобраться и что заветнейшее мое желание – чтобы он больше на глаза мне не попадался».

Хуан застыл на месте, как оглушенный. Его вселенная вмиг обрушилась. Ноуэл он безразличен – и всегда был безразличен. С ним разыграли дичайшую шутку – разыграли те, для кого подобные розыгрыши были изначально любимым в жизни занятием. До него дошло, что все они – тетушка Кора, Ноуэл, ее отец, эта красивая равнодушная женщина – ничем друг от друга не отличаются: все они горой стоят за привилегию богатых заключать браки только внутри своей касты, возводить искусственные преграды и выставлять заграждения против тех, кто осмелился зайти за черту летнего флирта. С глаз Хуана спала пелена: он увидел, что полтора года борьбы и стараний ничуть не приблизили его к цели; это был бег в одиночку наперегонки с самим собой – никчемный, никому не интересный.

Хуан, как слепой, шарил вокруг себя в поисках шляпы, забыв, что она осталась в холле. Как слепой, отшатнулся от миссис Пойндекстер, когда она сквозь туман подала ему руку и мягко проговорила: «Мне очень жаль». Потом он очутился в холле, стиснув записку в руке, которую пытался просунуть в рукав пальто; слова, рвавшиеся изнутри, душили его:

– Я не понимал, что к чему… очень сожалею, что вас побеспокоил. Не видел, как все обстоит на самом деле… между Ноуэл и мной…

Хуан взялся за дверную ручку.

– Я тоже сожалею, – проговорила миссис Пойндекстер. – Положившись на слова Ноуэл, я никак не подозревала, что моя задача окажется такой тяжкой… мистер Темплтон.

– Чандлер, – машинально поправил Хуан. – Меня зовут Чандлер.

Миссис Пойндекстер замерла, как пораженная громом, лицо у нее побелело.

– Как?

– Моя фамилия – Чандлер.

Миссис Пойндекстер стрелой метнулась в полуприкрытую дверь, которая с шумом за ней захлопнулась. Стрелой подлетела к нижней ступеньке лестницы, ведущей наверх.

– Ноуэл! – выкрикнула она чистым и звонким голосом. – Ноуэл! Ноуэл! Спускайся вниз, Ноуэл! – Ее чудесный голос колоколом разносился по длинному, с высоким потолком холлу. – Ноуэл! Спускайся сюда! Это мистер Чандлер! Чандлер!

1925

Когда-то у архитектора Чонси Гарнета был выстроен миниатюрный город, составленный из всех зданий, которые он когда-либо проектировал. Эксперимент вышел накладным и наводил уныние: игрушечная модель вовсе не представляла собой некое гармоничное целое, а выглядела усредненным макетом части Филадельфии. Гарнета угнетало напоминание о том, что и он частенько позволял себе порождать уродство, а еще тягостнее было сознавать, что его деятельность архитектора длилась более полувека. Проникшись отвращением, он раздарил крошечные домишки друзьям, и в итоге они сделались резиденциями кукол, не слишком разборчивых.

Гарнета пока что – во всяком случае, до сих пор – не называли симпатичным старичком, однако он и вправду был и стар, и симпатичен. Ежедневно он шесть часов проводил в офисе своей конторы в Филадельфии или ее филиала в Нью-Йорке, а для остававшегося свободного времени требовался только надлежащий покой – мирно перебирать в памяти красочное и насыщенное событиями прошлое. За последние годы никто не обращался к нему с просьбой о помощи, которую нельзя было бы удовлетворить росчерком пера в чековой книжке; казалось, он уже достиг возраста, когда незачем опасаться того, что посторонние влезут к тебе со своими проблемами. Такая безмятежность оказалась тем не менее преждевременной: однажды летом 1925 года ее прямо-таки взорвал пронзительно-резкий телефонный звонок.

Звонил Джордж Уортон. Не мог бы Чонси, не откладывая, тотчас же явиться к нему в дом по делу величайшей важности?

По дороге в Чеснат-Хилл Гарнет мирно дремал в своем лимузине, откинувшись на мягкие подушки из серого бархата: его шестидесятивосьмилетнее тело приятно согревало июньское солнце; в шестидесятивосьмилетнем мозгу витало одно только яркое, но мимолетное воспоминание о зеленой ветви, нависшей над зеленоватым потоком. По прибытии к дому друга он очнулся легко, без всякого толчка. Джордж Уортон, подумалось ему, возможно, обеспокоен нежданным наплывом доходов. Не исключено, что предложит спроектировать церковь – этакую церковь на современный лад с кабаре на двадцатом этаже, с рекламными щитами в каждом отгороженном месте и сатуратором в святилище. Уортон принадлежал к более молодому, нежели Гарнет, поколению и был человеком современной складки.

Уортон с супругой ожидали его в уютном уединении библиотеки, мерцавшей позолотой и сафьяном.

– Я не мог прийти к тебе в офис, – торопливо начал Уортон. – Сейчас поймешь почему.

Гарнет заметил, что руки его друга слегка дрожат.

– Это касается Люси, – добавил Уортон.

Гарнет не сразу сообразил, что речь идет об их дочери.

– А что с ней случилось?

– Люси вышла замуж. С месяц тому назад сбежала в Коннектикут и вышла замуж.

Все помолчали.

– Люси всего шестнадцать лет, – продолжал Уортон. – Мальчишке двадцать.

– Возраст совсем юный, – уклончиво отозвался Гарнет, – однако же… моя бабушка вышла замуж в шестнадцать, и никого это особенно не волновало. Некоторые девушки развиваются раньше других…

– Чонси, нам все это известно, – с досадой отмахнулся Уортон. – Суть в том, что нынче столь ранние браки не задаются. Они выпадают из нормы. И кончаются черт-те чем.

Гарнет снова помедлил с ответом:

– Не слишком ли рано вы предрекаете неприятности? Почему бы не дать Люси шанс? Не подождать капельку и не посмотреть, а вдруг у них все сложится как надо?

– Уже не сложилось, – сердито выкрикнул Уортон. – Жизнь Люси пошла прахом. Единственное, что нас заботило, – это ее счастье, а оно теперь псу под хвост, и что нам делать, мы не знаем.

Голос Уортона дрогнул, он шагнул к окну, потом порывисто обернулся: