Они грузят вещи на две крестьянские телеги. На улицах города тоже царит хаос. Лаура видит военный транспорт. Видит русских солдат с оружием наперевес. Видит, как люди кричат, толкаются, спорят. Видит старуху, которая тащит на голове маленькую кроватку, тогда как другой человек волочит за собой самовар, подскакивающий на булыжной мостовой. “Повсюду царит хаос: наверное, даже первобытные люди не удирали с такой скоростью; все правила приличия позабыты, будто бы их и не было”.
И вот они пускаются в путь, “в людском водовороте, кругом бегущие люди, нагруженные добром, словно вьючные животные; устав, они сбрасывают часть груза и движутся дальше”. Лаура с детьми и прислугой едут на одной телеге, багаж — в другой. Она оборачивается на свой дом. Знакомый ей пастор призывает их уезжать и благословляет вдогонку, осеняя крестным знамением.
Они направляются к вокзалу. По дороге Лаура встречает старого друга семьи. Он взбирается на вторую телегу. Сбрасывает с нее слугу. А потом поворачивает телегу и уезжает, прихватив весь их багаж с собой. На чемоданах стоит собачка детей, белый шпиц Даш, и громко лает. Телега с собакой исчезают в потоке охваченных паникой людей.
Стоит прекрасный осенний день.
13.
Воскресенье, 20 сентября 1914 года[23]
Павел фон Герих осматривает дворец в Руднике
Когда они прибыли в дворцовый парк, уже стемнело. Но их ожидания оправдались, ведь им была обещана экскурсия по необычайно красивому дворцу. Парк тоже оказался великолепным, старинным, ухоженным. Фон Герих увидел дворцовую капеллу. Множество оранжерей. Несколько больших прудов, поблескивающих в лучах заката, по водной глади которых скользили лебеди. Зубчатые башни и балюстрады. Офицеры поскакали прямиком к дворцу, спешились.
Настроение у всех было отличное.
Отчасти они радовались тому, что оказались за линией фронта, в резерве, и могли передохнуть. Впервые с тех пор, как они покинули Петербург, они наконец-то выспались, упав в походные постели, которые везли в обозе, но до сего времени так и не распаковывали. Дни проходили теперь за сном, едой, игрой в карты, учениями, музыкой, играми.
Но главное — они испытали настоящее облегчение. На этом участке Восточного фронта все складывалось вполне благополучно для них. Австро-венгерская армия продолжала отступать, и не далее как вчера пришла новость о том, что еще 30 тысяч вражеских солдат сдались в плен. Полк находился в австрийской части Галиции. К тому же фон Герих имел личные причины испытывать облегчение: три недели назад он получил боевое крещение, в бою за село к югу от Люблина. Нельзя сказать, чтобы его роте сильно досталось: едва они начали наступать — во главе с фон Герихом, курившим трубку, — как получили приказ вернуться и тотчас же ретировались. Но испытание он выдержал, это главное. И даже потом, когда на поле, заросшем люпинами, его отбросило взрывом тяжелого снаряда из мортиры, он не испугался. Это переживание, как и последующая удача в боях, упрочили в нем чувство не то чтобы неуязвимости, но некоей избранности. Он больше не волновался: “Господа военные корреспонденты и прочие рассказчики достаточно расписали все ужасы войны, но на самом-то деле мы ощущали гордость за то, что мы настоящие мужчины и не боимся смотреть смерти в лицо”.
Фон Герих вместе с остальными входит в пустой дворец. Он принадлежит польско-австрийскому графу из старинного рода Тарновских[24]. Обитатели дворца бежали, бросив свое жилище. Фон Герих и его товарищи увидели внутри такую сказочную роскошь, что у них просто дыхание перехватило. Они блуждали по бесконечному лабиринту комнат с паркетом таким зеркальным, что видели в нем свои отражения; под потолком, декорированным старинными плафонными росписями, между стен, украшенных тяжелой, дорогостоящей обшивкой, картинами старых мастеров, “которыми мог бы гордиться любой музей”. В одной комнате стоял великолепный рояль марки “Блютнер”. На крышке лежали ноты, в том числе Григ. Один из офицеров сел к роялю и начал играть.
Гулкие залы наполнились звуками музыки, а фон Герих пошел дальше. Он увидел библиотеку. Комната была без окон, вдоль стен — полки с книгами, а потолок в ней был стеклянный, и через него виднелись первые звезды, зажегшиеся в небе. Книжные тома стояли строго по порядку, и фон Герих вскоре понял, что видит перед собой уникальную коллекцию: наука, философия, теология, поэзия, история. Да, история. Как и многие другие, фон Герих считал себя частицей Чего-то Великого, и зрелище пухлых томов вдохновило его:
Я мечтаю о том, чтобы эта война, которая закружила меня в своем водовороте, будто соломинку, скоро стала бы лишь воспоминанием, как и все прежние войны. И от нее останется лишь книга, на страницах которой жемчужины мучений, сострадания и верности долгу и чувствам засверкают еще ярче, чем на пожелтевших страницах старых фолиантов.
Он идет дальше. (Музыка Грига звучит все глуше у него за спиной.)
Теперь он вступает в ту часть дворца, которую успели разграбить — военные или гражданские. Здесь все разодрано, разбито, осквернено. Под ногами скрипят осколки стекла и хрусталя. Исчезло его отражение в зеркальном паркете, ибо на полу валяется разорванная одежда, разбросаны фотографии, книги, гравюры. Все, все будет разрушено. Удрученный, он поворачивает назад.
Ему надо было бы воспользоваться случаем, взять что-нибудь себе: все, что он видел вокруг, вскоре исчезнет с лица земли[25]. Но он не мог решиться. Впрочем, две вещицы он все же прихватил с собой: это будет пикантным подарком его любимой жене Ольге Альквист. Первое — халат владелицы замка, в желтых и синих тонах. Второе — пара ее шелковых чулок[26].
Совсем стемнело, и Павел фон Герих ускакал прочь.
14.
Суббота, 26 сентября 1914 года
Рихард Штумпф готовит “Гельголанд” к бою
В это осеннее утро уже в четыре часа протрубили подъем. Экипаж корабля вскочил и полдня лихорадочно работал. Главная задача — как можно быстрее выгрузить 300 тонн угля. Офицеры, как правило, ничего не рассказывают, но, по слухам, в море английский флот. Одни говорят, что он направляется в Балтийское море. Другие утверждают, что он уже в проливе Большой Бельт.
Штумпф видит, что первая и третья эскадры тоже зашли в порт. “Что-то будет”.
Штумпф полагает, что выгрузка угля призвана избавить судно от лишнего веса, для того чтобы они смогли скорее пройти через Кильский канал[27].
Он записывает в своем дневнике:
Вся команда вкалывала в поте лица первую половину дня. К обеду, когда мы выгрузили 120 тонн угля, флагманский корабль эскадры просигналил: “Прекратить подготовку”. Еще одно ужасное разочарование. Проклятые англичане! Похоже, мы прекрасно информированы о передвижениях их флота.
Он добавляет: “Происходившее в следующие дни и недели даже не стоит упоминания”.
15.
Понедельник, 28 сентября 1914 года
Крестен Андресен учится перевязывать огнестрельные раны во Фленсбурге
Теперь уже скоро. Еще один день, может, два или три. Осталось недолго ждать, когда они отправятся в путь. И дело здесь не в привычной казарменной болтовне. Воздух полон слухами: намеки воспринимаются как факты, желаемое выдается за действительное, страхи и опасения сбываются. Неопределенность — такова природа войны, и неосведомленность — ее медиум.
Впрочем, все же есть неопровержимые признаки. Все увольнительные отменены, казармы покидать запрещено. В этот день было не так много тренировок и обучения менее полезным вещам. Вместо этого они учились жизненно необходимому — как, например, перевязывать огнестрельные раны, какие правила действуют для неприкосновенного запаса (так называемая железная порция), как вести себя на железной дороге, что будет с дезертирами (смертная казнь). Такова жизнь солдата, заключенная в квадрат: битва, надобности, перемещения, принуждение.