♦
В тот же день Паоло Монелли записывает в своем дневнике:
Внезапно какая-то чертовщина в воздухе, и вот две бомбы взрываются в пяти метрах от тебя, и ты еще не понял, ранен ты или нет. (После оглушенного состояния, длящегося вечность, вдруг слышишь откуда-то издалека голос своего товарища, прижавшегося рядом к земле: “Монелли, ты не ранен?”— “Сейчас посмотрю”.) Но потом ты думаешь, что это обманчивое чувство, будто все звучит издалека. Военный врач в ярости швыряет кухонные тарелки вслед досаждающему самолету.
99.
Вторник, 28 марта 1916 года
Крестен Андресен встречает в Монтиньи весну и недовольство
Вроде бы наступила весна. Зазеленели бук и кустарники. Распустились почки на яблонях. В лесу зацвели анемоны и другие первоцветы. Но все еще холодно. Дует пронизывающий ветер.
У Андресена плохое настроение: “Я устал, мне все надоело, трудно собраться с духом”. И это несмотря на то, что он только что побывал дома, в десятидневном отпуске, — а может, как раз из-за него. Первый его отпуск с начала войны. Едва он вернулся, как пришлось снова лечь в госпиталь, на этот раз с серьезной инфекцией в горле и высокой температурой. Он пока еще не участвовал в тяжелых боях: в одном письме к родственнику он почти извиняется за это, извиняется, что ему не о чем писать. (Между тем он послал домой сувениры, главным образом осколки снарядов.) Его доканывают не повседневные ужасы военных будней, а ужасное отвращение. Его служба заключалась по большей части в укреплении позиций и копании земли по ночам.
Пошел двадцатый месяц с тех пор, как он надел форму, и он потихоньку начал терять надежду на скорое заключение мира. Теперь он с горечью вспоминал, как ровно год назад думал, что война скоро закончится. Крушение былых надежд конечно же частично объясняло его подавленное состояние.
Он был далеко не одинок в своем разочаровании этой войной, которой конца не видно и которая требовала все больших расходов. Во всех воюющих странах галопировала инфляция, не хватало продовольствия, а наиболее тяжело пострадали, наряду с Россией, Германия и Австро-Венгрия. В этом сыграла свою зловещую роль не только морская блокада союзников[164]. Снабжение было нарушено еще и из-за административной халатности, нехватки транспорта, из-за того, что слишком много крестьян и фермеров были призваны в армию. А те, кто остался, часто поддавались искушению продавать свою продукцию на черном рынке. Там цены в десять раз выше. (Было подсчитано, в частности, что примерно половина всех яиц и запасов свинины шла прямиком на черный рынок.) Если добавить к этому стремительный рост цен на самые обычные товары, то результатом будет катастрофа для большинства семей, особенно в городах. Все отрицательные показатели тут же поползли вверх: болезни, недоедание, детская смертность, недовольство, молодежная преступность. И все это в геометрической прогрессии.
Андресен встретил других солдат, вернувшихся из отпусков, и услышал от них поразительные истории:
Один рассказывал о якобы восстании в Бремене, где толпы женщин били витрины и штурмовали магазины. Мортенсен из Скибелунда встретил кого-то из Гамбурга, тот вернулся из отпуска на четыре дня раньше, потому что его жене было нечем его кормить.
Да, к тому же кое-кто из недовольных по непонятной причине излил свой гнев на Андресена. Один назвал его ура-патриотом. Сегодня один солдат из Гамбурга, с “Vorwärts” в руках (центральным печатным органом социал-демократов), начал выспрашивать его, какую позицию в войне занимают депутаты парламента из Южного Шлезвига. “Здесь много людей с независимыми взглядами”. Даже на фронте начали испытывать нехватку продовольствия. Крайне редко можно было намазать маслом грубый солдатский хлеб; масло заменили каким-то безвкусным джемом, о котором солдаты распевали сатирические куплеты. (Солдатский юмор не преминул сочинить строчки, где этот джем называли “кремом Гинденбурга” или “памятным маслом кайзера Вильгельма”.)
На фронте все спокойно:
С тех пор как я вернулся, прошла неделя, и я ни разу не слышал пушечных выстрелов. Все силы стянуты к Вердену. Снова говорят о том, что форт пал, но вообще слухи ходят разные. Что с Румынией? Мне кажется, что все спокойно, но, может, это затишье перед бурей.
100.
Пятница, 6 апреля 1916 года
Флоренс Фармборо описывает жизнь гражданского населения в Чорткове
Они вновь на вражеской территории. Чортков, где они стоят уже месяц, находится в австрийской части Галиции. Город пострадал в прошлом году от русских, которые, отступая, сожгли много домов. Население состоит в основном из евреев. Флоренс записывает в своем дневнике:
Положение евреев, живущих в Чорткове, весьма плачевное. С ними обходились с мстительной враждебностью [русские]. Будучи австрийскими гражданами, эти евреи пользовались почти всеми правами и свободами и не испытывали того жестокого угнетения, которому постоянно подвергались русские евреи. Но теперь при новой власти их права и свободы попраны, и совершенно ясно, что они возненавидели новый порядок.
Когда идет снег — а этой зимой снегопадов было много, — по одному еврею от каждого дома должны чистить улицы, причем под надзором русских солдат с нагайками, которые они, не колеблясь, пускали в ход. Прямо напротив дома, где расквартированы Флоренс и многие другие сестры милосердия, зияли руины. Раньше там жил один из городских раввинов. Рядом располагалась синагога: она варварским образом разрушена.
В это утро к Флоренс пришла портниха-еврейка: она сшила девушке серое хлопчатобумажное платье. Женщина была взволнована. Когда Флоренс спросила, в чем дело, та рассказала, что вчера вечером в дверь постучали трое казаков и потребовали для себя комнату. (Это право всех солдат, многие квартировали в еврейских семьях, по 20–30 человек на дом. Теснота была неописуемая.) Она честно ответила, что все комнаты уже переполнены солдатами, но те трое вломились к ней в дом и начали производить что-то вроде обыска. Вскоре они нашли то, что искали, — револьвер, причем сами же его и подбросили. Портниха со своим мужем начали было протестовать, они были возмущены и прежде всего напуганы: ведь хранение оружия было строго запрещено, а нарушение запрета каралось смертной казнью. Разыграв спектакль, казаки затем предложили забыть о случившемся, если получат десять рублей. У портнихи и ее мужа не оставалось выбора:
Мы наскребли эти десять рублей и передали сумму казакам, а те громогласно, возмущенно обсуждали склонность евреев к предательству. Рассказы о подобных несправедливостях обычны в этом уголке земли; похоже, что само слово “еврей” уже является ругательством для русских солдат.
В остальном последние месяцы все было спокойно. Кроме дорогостоящих и безрезультатных атак на севере, у озера Нарочь близ Вильны, никто так и не видел русского наступления, о котором все говорили с такой надеждой. Чувство разочарования не покидало, и даже Флоренс чувствовала себя обманутой в своих ожиданиях.
Так как на фронте воцарилось затишье, не надо было заботиться о раненых. Вместо этого Флоренс и другие оказывали помощь гражданскому населению. Многие болели тифом и оспой. Вспышки эпидемии усилились из-за скученности в домах, вследствие чего зараза распространялась мгновенно, и из-за нехватки еды. В городских магазинах продавалась всякая ерунда, вроде корсетов, туфель на высоких каблуках, шелковых лент и замшевых перчаток. Но трудно было достать простые и основные товары — масло, дрожжи, яйца, — если же они и были в продаже, то по баснословным ценам.
В прошлом году свирепствовала эпидемия тифа, и тяжелее всего пришлось детям. Умирало от десяти до двадцати детей в день. Флоренс приходилось неустанно трудиться. И как она пишет в дневнике: