Обстановка в Эль-Куте остается неизменной. Все ждут подкрепления. Некоторые охвачены нетерпением, другие более сдержанны, почти апатичны, теряют надежду на скорое спасение. Называют их в шутку siegy или dugoutish[153]. Кольцо блокады все сжимается. Сегодня их бомбил вражеский самолет. Мосли: “Круг замкнулся. Нас обстреливают со всех сторон, даже с воздуха”. Сегодня всех потрясла новость о том, что дома, в Великобритании, люди ничего не знают о происходящем в Месопотамии; полагают, что корпус впал в какую-то зимнюю спячку”.
Мосли отмечает в своем дневнике:
Дочитал сегодня роман. Как бы там ни было, но хорошо, что я снова затосковал по Англии. Мы все тоскуем по чему-то; и великое благословение цивилизации в том, что она дает нам возможность утолить тоску. Боже мой! Чего бы я не отдал сейчас за стакан молока и пудинг. Температура держится на отметке 39,4 градуса, меня знобит. Попытаюсь уснуть. Шаги часовых сотрясают крышу над моей головой. Идет семидесятый день блокады.
92.
Понедельник, 14 февраля 1916 года
Крестен Андресен сидит в Монтиньи и думает о мире
То ли зима, то ли весна. Покрытые льдом лужи. Светло-коричневые краски ландшафта. Уже несколько месяцев продолжается затишье, и он этому рад. Андресен успел побывать на передовой, но он там не воевал, а копал. Днем они прятались в каком-нибудь подвале, прислушиваясь к разрывам снарядов; ночью отправлялись на линию фронта и все рыли, рыли. Позиции расширяются и углубляются, и вид этих многокилометровых окопов с пухнущим проволочным заграждением не столько впечатлял, сколько наводил тоску. Он говорил другим и самому себе, что невозможно достичь какого-то решения силой оружия, — чем больше проходит времени, тем надежнее укрепляются оборонительные рубежи. Он также слышал, что немецкие и французские солдаты заключили нечто вроде молчаливого соглашения: просто оставить друг друга в покое, пока есть такая возможность. Тем не менее то и дело вспыхивали жестокие бои, которые, впрочем, так же быстро заканчивались, — логика событий оставалась для него непостижимой.
Если не считать рытья окопов по ночам, Крестен Андресен вел вполне сносную жизнь. Он избегал неприятностей и опасностей. И все же по-прежнему тосковал по дому. Андресен старался держаться подальше от своих немецких товарищей, считая их пропойцами, и с трудом выносил монотонные, серые будни. Иногда они подшучивали друг над другом, подсыпая перцу в чьи-нибудь “свиные рыла” — так на солдатском жаргоне назывались противогазы. Когда выдавалось время, он ходил к другим датчанам, пообщаться, поговорить. Он прочитал Мольера и подружился с обозной лошадью. После того как пришла новость о капитуляции Черногории перед Австро-Венгрией, все принялись рассуждать о том, что это первый шаг, за которым последуют остальные, что к Пасхе должны заключить мир, может, чуть позднее. И так далее.
Андресен пишет в дневнике:
Недавнее наступление полностью остановлено, воцарилось затишье. Давно уже я не слышал грохота пушек. Думаю, что к августу война будет закончена. Но сразу вернуться домой не удастся. Наверняка в старом мире возникнет ужасный хаос. Мне кажется, что жизнь на время замрет, чтобы затем зацвести с новой силой.
93.
Четверг, 2 марта 1916 года
Пал Келемен наблюдает за женщиной на вокзале в Босански-Брод
Лихорадка и усталость, которые донимали его в последнее время, наконец получили объяснение: у него малярия. Не в тяжелой форме, но все равно он нуждался в лечении. Разумеется, он очень обрадовался, узнав, что будет помещен в венгерский госпиталь. Моросил мелкий весенний дождик, когда Келемен попрощался со своими товарищами-офицерами и солдатами, причем прощание было очень трогательным — его сержант даже прослезился. А затем он покинул лагерь в этом заболоченном месте под Каттаро и отправился на военном транспортном корабле во Фьюме[154].
Они шли вдоль побережья Далмации, потушив огни, под ледяным ветром, мимо опаснейшего места в Адриатическом море — там, где море превращалось в мешок, заделанный гигантским итальянским минным заграждением у Отранто. Сам он не понимал, почему экипаж с трудом скрывал волнение; он “не мог понять, что все еще находятся люди, у которых при мысли об опасности начинают блестеть глаза; и что все еще бьет ключом такая живая, упрямая энергия”. Пока остальные топтались на промерзшей палубе, нервно ища глазами итальянские мины, Келемен сидел в одиночестве в пустой офицерской столовой и пил красное вино “Vöslauer Goldeck”.
А сегодня он сидит и ждет поезда в Босански-Брод. Это железнодорожный узел, и здесь полно солдат[155]. По улицам снуют грузовики, на вокзале можно увидеть паровозы и вагоны всевозможных типов и моделей. Повсюду уложены большие штабеля продуктовых консервов и боеприпасов. Старые бородатые ополченцы в замызганной форме занимаются погрузкой и разгрузкой. В привокзальном ресторане теснятся военные и государственные служащие. За одним из столиков сидит молодая женщина, и все его внимание приковано именно к ней:
На ней простое поношенное платье, вокруг шеи — нечто вроде мехового боа. Я не мог оторвать глаз от этой хрупкой, усталой женщины, от ее дорожной подушечки, шали и сумочки, коробок, стоявших на стульях, пальто, висевшего на крючке. На какой-то миг она повернула свое безразличное лицо ко мне, потом с тем же равнодушием вернулась к своему занятию. Перед ней лежала открытка полевой почты[156]. В руке она держала ручку, но так ни слова и не написала. Может, это оттого, что я смотрю на нее, а может, ей мешает сосредоточиться шумная возня солдат: их рота отправляется на фронт. Наконец она собирается с мыслями и решительно надписывает адрес. Затем поникает головой и сидит неподвижно, с пустым взором.
Поезд с ротой солдат отходит от перрона. В ресторане эхом отдаются возгласы, крики и пение. Она приподнимает голову, но не выглядывает в окно. Я сижу, раскрыв газету, украдкой поглядывая на женщину: у нее по лицу катятся слезы. Она мешкает, прежде чем достать носовой платок, потом все-таки достает его и осторожно проводит по щекам. Снова берет ручку и пишет еще несколько слов. В ресторан входит кондуктор, звонит в колокольчик и громогласно объявляет, что на перрон прибывает северный поезд. Женщина расплачивается, с унылым и безнадежным видом, что выдает в ней одинокую путешественницу, надевает пальто и собирает со стульев свой багаж. Внезапно она вспоминает о недописанной открытке на столе и рвет ее на мелкие части; руки в перчатках дрожат, она бросает клочки на скатерть. Носильщик провожает ее на перрон, неся ее чемодан.
94.
Суббота, 4 марта 1916 года
Рихард Штумпф видит триумфальное возвращение вспомогательного крейсера “Мёве” в Вильгельмсхафен
Безоблачная весенняя ночь. Весь германский океанский флот покачивается на зеркальной воде неподалеку от устья Эльбы. Может, теперь начнется? Все готово к бою, даже из шикарных офицерских кают выкинуто все лишнее. Офицеры носят при себе пистолеты, чтобы “суметь подкрепить приказ силой”, — это нечто новое, вызванное нарастающим недовольством личного состава.
Ночью корабли поднимают якоря. Рихард Штумпф слышит знакомые звуки, в том числе и те, которые производят вибрации трех паровых двигателей. Они распространяются подобно бьющемуся пульсу по металлическому корпусу судна. Но он не узнает направления. Вместо привычного северного курса, в пустынное Северное море, вся эта масса стальных кораблей, затемненных, неслышных, направляется на северо-запад, мимо Восточно-Фризских островов, вдоль побережья. Странно.