Снова ждут, снова в молчании. Новый телефонный звонок. Все идет по плану. Разведчики преодолевают препятствия. В маленькой хижине люди переводят дух и с облегчением улыбаются друг другу.
Снова ждут, снова в молчании. Три часа, четыре часа утра.
Началось.
Тишину обрывает грохочущий рев артиллерийских орудий, пулеметов, винтовок. Наверное, наступление? Рев не умолкает. Снова доклад по телефону. Разведчики обнаружены и находятся под обстрелом. Прорыв не удался.
Начинают поступать раненые: одних несут на носилках, другим помогают товарищи, а кто-то, прихрамывая, бредет сам. Преобладают два цвета — белый и красный. Кровь отчетливо проступает на новеньких белых маскировочных халатах солдат. Флоренс видит, как один из солдат сжимает в руке гранату и от шока не желает ее выпускать. Другой ранен в живот, кишки вывалились наружу, — он уже мертв. У третьего ранение легких, он задыхается. Она видит, как соборуют четвертого, но он даже не в силах проглотить облатку. Белое и красное.
Когда все закончилось, Флоренс выходит на свежий воздух. С соседнего участка фронта доносятся звуки перестрелки, но здесь все опять тихо и спокойно. Разведка боем провалилась: 75 погибших и около 200 раненых. Командир полка пропал, может, лежит тяжело раненный где-то там, среди колючей проволоки, в зимней тьме.
88.
Вторник, 18 января 1916 года
Мишель Корде едет на метро к Восточному вокзалу
Морозный воздух. Зимнее небо. В это утро Мишель Корде провожает на вокзал своего старинного друга. Тот военный инженер и отправляется в свою часть. Они вместе едут на Восточный вокзал. В метро Корде слышит, как один пехотинец, возвращающийся на фронт после отпуска, рассказывает своему приятелю: “Я готов дать левую руку на отсечение, только бы туда не возвращаться”. Это не просто оборот речи, Корде затем слышит, как пехотинец говорит, что очень хотел бы, чтобы его ранило, лишь бы только покинуть передовую, и высунул руку из окопа. Он держал руку битый час, но все напрасно.
В этот день велись и другие разговоры: ежедневно война уносит 3 тысячи человеческих жизней и съедает в среднем 350 миллионов франков, и это каждый день. Говорили о том, чтобы снизить расходы ради того, чтобы сражаться дольше. Кто-то употребил выражение “война в рассрочку”. Возмущаются по поводу вчерашней капитуляции Черногории, союзника Сербии и Франции на Балканах. Но выбора не было. Крохотная горная страна оккупирована теми же германско-австрийскими войсками, которые разгромили сербскую армию. Кто-то рассказывает историю о немецком офицере, которого тяжело ранили и взяли в плен и который, умирая, прошептал: “Правда ведь, что Гёте… величайший в мире поэт?” Что рассматривалось как типичное проявление немецкого самодовольства.
Когда Корде с другом добрались наконец до Восточного вокзала, было десять часов утра. Кругом люди в военной форме. Они сотнями сидят на тележках с багажом или на каменных балюстрадах. Ждут своих поездов, ждут, когда пробьет одиннадцать. До этого времени строго запрещается подавать военным напитки. Корде слышал рассказ об одном министре, который предложил чаю двум дамам и жениху одной из них, но получил вежливый отказ, ибо жених носил военную форму и еще не было одиннадцати. Тогда министр попытался заказать чай только для дам, но и здесь получил отказ, так как не исключалось, что военный выпьет чай, предназначенный дамам. Метрдотель услужливо показал на выход, подсказывая, как решить эту дилемму: офицер из другой компании как раз покидал чайный салон, чтобы его оставшиеся друзья смогли попить чаю.
На перроне полным-полно солдат, возвращающихся из отпусков. Возле вагонов разыгрываются трогательные сцены прощания. Женщины высоко поднимают своих малышей, чтобы мужья, висящие в открытых окнах, поцеловали их напоследок. Корде наблюдает за происходящим, как обычно, глазами зрителя. Взгляд его падает на солдата: у него искаженное лицо, просто лик скорби. Страдания солдата столь откровенны, столь очевидны, что Корде быстро отворачивается. Не оглядываясь, он покидает перрон.
89.
Февральский день 1916 года
Пал Келемен наблюдает за транспортом на горной дороге в Черногории
Черногория, еще один враг Германии, хотя и не главный, побеждена. Пал Келемен со своими гусарами участвовал в военных операциях, но опять так и не увидел настоящих боев. Теперь они заняты своими обычными привычными делами: патрулированием дорог и охраной. Он записывает в дневнике:
Штаб переезжает. Железнодорожный мост еще не восстановили, поэтому между двумя станциями курсируют грузовики. И хотя транспорта для перевозки запасов продовольствия на каждый день не хватает, машины реквизируются Генштабом. Колонны грузовиков змеятся по горным дорогам, нагруженные ящиками шампанского, кроватями с пружинными матрацами, напольными лампами, кухонным оборудованием, коробками со всякими деликатесами. И это в то время, когда войска получают лишь треть от своего обычного рациона. Фронтовая пехота целых четыре дня питалась пустым хлебом, а в офицерской столовой всегда подают обед из четырех блюд.
90.
Суббота, 5 февраля 1916 года
Олива Кинг с нетерпением ждет выходного в Салониках
Она делит палатку еще с тремя женщинами. По утрам они готовят себе завтрак на маленькой переносной британской походной плитке, довольно маломощной. Но этого хватает, чтобы сварить кофе да разогреть банку с колбасой. В Салониках ничего особенного не происходит. На фронте затишье, причем так тихо, что солдаты на передовой даже начали сажать огороды, намереваясь выращивать горох. О военных действиях напоминают разве что отдельные немецкие цеппелины, совершающие налеты. Первая серьезная бомбардировка случилась в конце декабря, вторая — четыре дня назад. Эффект они произвели весьма слабый.
Как и на других фронтах, где воцарилось затишье, воздушные бои привлекают к себе внимание, явно не соответствующее их реальному значению. Они воплощают собой все, чего ожидают от войны, но что трудно найти сегодня: красочность, напряжение, драматизм — действо, в котором главенствуют мужество и ловкость отдельного человека. На днях по всем Салоникам возили сбитый немецкий аэроплан. (То, что его сбили прямо за французскими позициями, чистая случайность. В машине зияло всего-навсего одно пулевое отверстие, но пуля пробила бензобак.) Кинг ходила посмотреть на процессию. Впереди скакала союзническая кавалерия, следом ехали автомобили с гордыми пилотами-союзниками, а за ними аэроплан, погруженный на три грузовика, и замыкали процессию еще несколько автомобилей и конная колонна. Об этом дне Кинг рассказывает в письме, адресованном сестре:
Это была официальная процессия, призванная произвести впечатление на туземных жителей[146], которые глазели на аэроплан, разинув рты, но самым интересным для них стало множество грузовиков, санитарных машин, автомобилей, трамваев, тележек, запряженных волами, вьючных лошадей и прочего, скопившееся позади.
Уже стемнело, идет дождь. Кинг лежит в палатке и пишет письмо сестре: оно получается коротким, так как у нее остается всего половина стеариновой свечки. Потом она готовится ко сну, на это много времени не требуется. Ей надо только снять ботинки и юбку, и она, полураздетая, тотчас забирается под одеяло, укрывшись сверху еще и шинелью. Завтра у нее и трех ее соседок по палатке свободный день, и она с нетерпением ждет его. Ей хочется выспаться. На завтрак у них будет три яйца, которые она купила сегодня вечером.
91.
Воскресенье, 13 февраля 1916 года
Рафаэль де Ногалес и дикие гуси на реке Тигр
Холодает. К одиннадцати часам утренний дождь сменяется обильным снегопадом. Плоская пустынная равнина, окружавшая их, оделась в экзотический белый цвет. Рафаэль де Ногалес находится на борту парохода, следующего по илистому Тигру на юг, на фронт. Он вновь стремится в бой, к опасности. Вчера он покинул штаб в Багдаде и отправился служить в кавалерийскую бригаду, которая участвует в тяжелых боях вокруг Эль-Кута.