Пациент рассказал Кушингу и его коллеге, что их сменили на закате в среду. И несмотря на то, что они глаз не сомкнули за эти шесть дней, им пришлось шагать всю ночь. Только к полудню следующего дня они сделали остановку. Их покормили горячей едой, и участливый подполковник заставил солдат лечь и поспать.
Но самому Б. отдохнуть не удалось. Он никак не мог найти свою книгу с шифрами и, взяв мотоцикл, помчался назад в Сержи. Там он нашел ее в своей же куртке, которую, свернув, подложил вместо подушки под голову раненого солдата. Солдат умер, а книга с шифрами лежала на месте. Когда Б. уже собирался вернуться обратно, он обнаружил еще одного раненого, спрятавшегося на речном берегу. Б. попытался перетащить его через речку, но попал под огонь. Раненый погиб, а сам он получил тяжелую контузию. Как в тумане, он нашел свой мотоцикл и, обстреливаемый со всех сторон, помчался прочь.
Когда он вернулся в свою часть, все заметили, что с ним что-то неладно. Он дрожал, заикался, ему даже не удавалось сесть. Ему дали виски, окатили его ледяной водой. Ничто не помогало. Ему становилось все хуже, его рвало, у него началась сильная головная боль, в ушах шумело, голова кружилась, перед глазами стоял желтый туман. Он боялся лечь спать, потому что думал, что, проснувшись, обнаружит, что ослеп. Затем его воспоминания сделались бессвязными.
К концу беседы у пациента спросили, как он себя сейчас чувствует:
Хуже всего сейчас мои сны, хотя порой, просто разговаривая с кем-нибудь, я вдруг явственно вижу перед собой лицо немца, которого я заколол штыком, вижу его искаженное лицо и слышу ужасные хрипы. Или вижу другого, которому наш солдат снес голову тесаком[297]. Прежде чем тот упал, из его шеи фонтаном хлынула кровь. А эти ужасные запахи! Вы знаете, я не переношу одного вида мяса на обеденном столе. Меня просто воротит от мясной лавки под нашим окном. Каждый день я пытаюсь привыкнуть к этому.
Пациент рвется обратно на фронт, чтобы участвовать в масштабном заключительном наступлении. Но он не в силах сделать этого. Кушинг записывает диагноз, поставленный 24-летнему капитану: “Психоневроз, возникший на фронте”.
209.
Воскресенье, 3 ноября 1918 года
Пал Келемен слышит в Арлоне разговоры об упразднении цензуры в Венгрии
Хороший признак. Он сидит в офицерском клубе вместе с другими и обедает, как вдруг к ним в панике вбегает офицер интендантской службы. В Будапеште упразднена официальная цензура, газеты могут теперь писать что угодно! На почте они нашли экземпляры последних номеров: первые полосы пестрели жирными заголовками с требованием вернуть домой венгерские войска: “Надо положить конец этому кровопролитию за чужую власть на чужой земле”.
Командир дивизии немедленно отдает приказ, чтобы вся почта была проверена и все без исключения газеты конфискованы. Подобные новости могли оказать разрушительное воздействие на боевой дух, и без того пошатнувшийся. Сказано — сделано. Прочесали всю почту, но никаких газет больше не нашли.
Офицеры настороженно следили, не дошли ли последние известия до личного состава, но после обеда случилось всего лишь несколько “мелких инцидентов”. Но вечером опять появилось несколько номеров ежедневных газет, никто не знал откуда, и они стали ходить по рукам. “С трудом, при свете стеариновой свечки, солдаты читали друг другу вслух; и рядовые, и унтер-офицеры не могли говорить ни о чем другом, кроме как о том, что пишут газеты”.
210.
Понедельник, 4 ноября 1918 года
Рихард Штумпф и пять критических моментов в Вильгельмсхафене
Осенний воздух. Пасмурно. В честь сегодняшнего дня он облачился в парадную форму. А потом пошел вместе с остальными на демонстрацию. Поведение офицеров говорит о том, что матросы вполне могут победить. В настроениях людей произошли значительные перемены. От прежней кайзеровской самоуверенности не осталось и следа; командование теперь в замешательстве, испугано и обескуражено. После вялых, чисто символических протестов личный состав отпущен на берег. “Я не могу удерживать вас”, — кротко говорит старший офицер Штумпфу.
Неделю назад флот был готов отправиться в путь ради последнего героического, бессмысленного “ура”, но на нескольких кораблях начался мятеж[298]. Рихард Штумпф догадывается, что там произошло: “Долгие годы несправедливостей канализировали опасную взрывную силу, которая теперь вырвалась наружу”. Неповиновение приказу стало обычным делом. Около недели назад Людендорф из Верховного командования ушел в отставку, и поползли слухи, что кайзер вскоре последует его примеру и оставит трон. На одном из кораблей убили лейтенанта.
По Германии прокатилась волна разочарования, гнева и неудовлетворенности. Причинами тому послужили не только несправедливости, война, дороговизна, нехватка еды. Это еще и результат своей же пропаганды, которая последовательно и весьма успешно избегала неутешительных новостей, замалчивала проблемы и раздувала пустые ожидания[299]. Планка этих ожиданий была высокой, слишком высокой. Когда так подстегивали общественное мнение жарким летом 1914 года, когда в сознании общества “вся жизнь свелась лишь к героической трагедии, к великой, даже священной битве с силами зла”[300], когда люди не могли думать ни о чем другом, кроме как о полной победе, — тогда их ждало самое мрачное и горькое разочарование.
Штумпф, как обычно, ощущает свою раздвоенность. Ему жаль, что война проиграна, но, может быть, победа была недостижимой с самого начала? Он рад, что наконец-то настало время платить по счетам, но возмущен, что люди, которые раньше громогласно поддерживали сторонников войны, теперь громче всех призывают принести их в жертву. Наверное, он не только злорадствовал, но и испытывал угрызения совести? Трагизм положения усугублялся с каждым днем, но сам он оставался безразличным: “Я не ощущаю никаких сильных душевных эмоций”.
Масса людей в форме движется по набережной, направляясь к баракам, которые охраняют вооруженные винтовками матросы. Что будет?
Когда они подходят поближе, раздаются приветственные возгласы матросов и троекратное “ура”. Люди стекаются туда со всех сторон, толпа все прибывает и движется дальше. Что они будут делать? Время от времени кто-нибудь пытается притормозить шествие и произнести речь, принять решение. Царит полный хаос. Наконец толпа решает двинуться к линейному кораблю “Баден”, флагманскому кораблю Флота открытого моря, чтобы повести за собой его команду.
И тут наступает первый из пяти критических моментов этого дня:
Между капитаном корабля и представителями митингующих разгорелась словесная дуэль. Команда “Бадена”, построенная на верхней палубе, должна стать призом для победителя. Если бы капитан оказался более красноречивым оратором, то наши представители отправились бы восвояси. Но и смертельно бледный офицер, и представители матросов вели себя довольно вяло. В результате к нам присоединилась примерно треть экипажа.
Толпа медленно движется вперед. Конкретной цели у демонстрантов нет. Их шествием никто не руководит. Штумпф и другие берутся за свои музыкальные инструменты. Звуки старых военных маршей подхлестывают толпу, и она ускоряет шаг по набережной; вместе с тем музыка привлекает к ним других людей.
Следующий критический момент возникает на Петерштрассе. Улица перекрыта взводом из сорока вооруженных солдат под командованием лейтенанта. Но солдаты не собираются пускать в ход оружие, вместо этого они переходят на сторону демонстрантов. “Довольно комично выглядел лейтенант, который вдруг понял, что остался в полном одиночестве”. А толпа течет все дальше, движимая скорее коллективным инстинктом, чем четкой идеей.