— Похоже, мистер Стэнтон, вчера у вас был очень напряженный день.

— Скорее ужасный, чем напряженный.

— Ужасным он был для других.

— Об этих-то других я сейчас и думаю, — тихо произнес Карл.

— О них надо было думать раньше, — резко ответила доктор.

— Что это значит?

— Это значит, что пилоты во время полета должны работать, а не спать.

— Я не спал, — неожиданное появление очень длинной иглы в руках врача смутило Стэнтона. — С чего вы взяли, что все произошло из-за ошибки пилота?

— Это не по моей части, — тон женщины был по-прежнему холодным. — Единственное, что я могу сказать, — вы будете жить.

— Это все, что вы хотите мне сказать?! — возмутился Карл. — Что, черт возьми, здесь происходит?!

Не проронив больше ни слова, доктор вышла из палаты. Ее удаляющиеся шаги отозвались в висках Стэнтона болезненным пульсом.

Не прошло и десяти минут после ухода врача, как в палату влетел улыбающийся человек.

Он принес с собой атмосферу беспечности и какого-то бесшабашного веселья.

— Привет! — с порога крикнул вошедший. — Вы, должно быть, Карл Стэнтон, если не врут мои глаза.

Карл оглядел палату. Кроме него, в помещении никого не было, значит, приветствие предназначалось именно ему.

— Чудесно! Превосходно! — заворковал необычный собеседник. — Тогда мне хотелось бы задать вам несколько вопросов относительно вчерашнего происшествия.

— Конечно.

Посетитель придвинул к кровати лейтенанта кресло и, удобно усевшись, представился:

— Я, между прочим, Дерой Барстроу. Каждый раз, когда происходит нечто из ряда вон выходящее, возникает множество вопросов. Впрочем, я не займу у вас много времени.

— Нет проблем. Я, собственно, сегодня никуда не тороплюсь.

— Вот и хорошо, — улыбка не сходила с лица посетителя, даже когда он говорил вполне серьезные вещи. — Вы, кажется, доктор?

Дерой достал из кармана упаковку с жевательной резинкой и протянул одну пластинку Стэнтону. Карл жестом отказался от угощения и ответил:

— Да, доктор биологии.

Барстроу засунул одну пластинку в рот и положил упаковку в карман.

— А теперь о вчерашнем происшествии.

— Насколько подробно?

— То, что, по-вашему, существенно. О деталях я спрошу дополнительно.

— Хорошо.

Карл начал свой рассказ издалека, с момента, когда до инцидента оставалось еще часов двенадцать, а точнее, с обеда на станции. Всю неделю днем и ночью он сидел за работой, наблюдая за жизнью микробов, которых биологи запускали в шарах размером с баскетбольный мяч далеко от станции, где невелико влияние искусственных электрических и магнитных полей. Наступила очередь Карла оставить такой шар в космосе, для чего ему и понадобился «челнок».

За время рассказа Лерой лишь несколько раз вежливо перебил Стэнтона, чтобы уточнить подробности. Оставался он спокойным и во время описания возвращения лейтенанта на станцию. Когда Карл дошел до происшествия, Лерой прекратил жевать резинку и внимательнейшим образом уставился на собеседника.

Стэнтон закончил повествование событиями и чувствами, которые всплыли в его памяти позднее.

Лерой долго молчал, анализируя услышанное.

— Весьма престранная история, доктор. Не находите?

— Согласен. Никогда прежде я не видел сбоев и неисправностей ни в «челноках», ни, тем более, в их дублирующих системах.

— Вы так много знаете о «челноках»?

— В смысле? Я могу управлять ими. Но совершенно не знаю, как устранять неисправности.

— Не разбираетесь в электронике и начинке контрольных систем?

— Мои знания почерпнуты из школьных учебников. Электронная начинка «челноков» для меня — это темный лес. И даже если бы я в ней разбирался, вряд ли я смог бы сделать что-нибудь в критические минуты. Мне оставалось только стукнуть кулаком по приборной панели. Кстати, она полностью вышла из строя.

— Как же вы перенесли всю эту круговерть, доктор? Не сыграли ли неисправности злую шутку с вашим метаболизмом?

Карл удивился перемене темы разговора, но на вопрос ответил.

— Меня это не особенно беспокоит. В конце концов, у нас есть прекрасные лекарства, которые могут привести в норму любой расшатавшийся организм, даже синхронизировать биологические ритмы с общегалактическим временем. Конечно, сдвиги во времени и утомление никому еще не пошли на пользу…

— И эти лекарства делают вас сонливым?

— Нет.

— А как насчет вашей личной жизни? Какие-нибудь проблемы, из-за которых вас клонит ко сну?

— При чем тут сон? Почему вы… — Карл посмотрел на Лероя в упор. — Вы хотите сказать, что я допустил халатность? Это смешно!

— Смешно? Неужели? — лицо Лероя приобрело самое серьезное выражение. Он стал походить на озабоченного дедушку.

Неожиданно Карл поймал себя на мысли, что Лерой очень хорош в работе, а допрос, несомненно, — часть его работы.

— Речь должна идти не о моей небрежности. Я не засыпал и не делал никаких глупых ошибок. В «челноке» что-то испортилось. Отказали сразу все системы. Я же рассказал вам все, что случилось. Зачем вы тратите свое и мое время, задавая странные вопросы? Не лучше ли просмотреть показания «самописцев»?

— А… Это ваше превосходное решение, доктор, — лицо Лероя посуровело, и сейчас он выглядел совершенно другим человеком. — В «черном ящике» ничего не оказалось. Он девственно пуст.

— Что означает ваша фраза «превосходное решение»? — спросил Стэнтон, прекрасно осознавая, куда клонит Лерой.

— Если бы я заснул за штурвалом «челнока» и вызвал происшествие, в результате которого погибли люди, я очистил бы «черный ящик» и свалил все на отказ оборудования. Это совсем нетрудно, учитывая повреждения «челнока». Где ошибка в моих рассуждениях?

— Ваши подозрения беспочвенны! Бред какой-то! Виной всему отказ оборудования!

— Ну, мы еще посмотрим, — процедил сквозь зубы Лерой и, сверкнув на Стэнтона глазами-ледышками, не попрощавшись, ушел.

«Да, из этого малого получился бы прекрасный актер», — уставившись в потолок, думал Карл.

Томми Венг эти два дня работал так, как не работал целую неделю. Организм Элис удовлетворительно воспринял искусственное сердце, да и почки Моргенштерна, казалось, не вызывали никаких проблем с отторжением. Томми пересадил пациентке массу артерий и вен и теперь чувствовал себя электриком, сменившим добрую сотню проводов в административном здании. По правде сказать, ему никогда раньше не приходилось пересаживать так много органов в одном организме. Обычно такие серьезные повреждения, как у Элис, неизбежно приводят к смерти.

Везение Элис заключалось не только в таланте хирургов, но и в возрасте: ей было меньше тридцати. Человека постарше такие травмы свели бы в могилу. Но и организм Элис имел пределы выносливости. Хотя она день и ночь напролет неподвижно лежала на кровати, доктор Венг порекомендовал ей высококалорийную диету. Все это в совокупности с умелой терапией буквально воскресили Элис, жизнь которой совсем недавно висела на волоске.

В некотором смысле такое обилие трансплантированных органов идет даже на пользу: организм Элис будет всегда отмобилизован и самую страшную травму, шок или отравление встретит во всеоружии. Да и как может быть иначе, ведь Элис Нассэм — настоящий боец.

Направляясь в следственную камеру, Карл поравнялся с дверью, ведущей в каюту Элис Нассэм. Ее уже выписали из медицинского отсека и прописали строгий постельный режим в более удобной, домашней обстановке.

Рядом с дверью в каюту был вывешен головизор, на котором непрерывно сообщалось о состоянии здоровья больной. Схемы и графики постоянно чередовались с условным изображением тела Элис.

Это обстоятельство крайне не понравилось лейтенанту. Он привык, что на Земле состояние здоровья пациента является строжайшей медицинской тайной, а здесь, на станции, судя по всему, такая абстрактная категория была больше исключением, чем правилом. Карл предположил, что информацию о положении дел со здоровьем этой Нассэм так широко публикуют еще и потому, что очень многие сотрудники искренне переживают за свою коллегу. И несмотря на то, что Карл был уверен в собственной невиновности, при виде голограммы он почувствовал себя довольно неуютно.