В то время как спрос на землю позволял лорду не изменять размер ренты и плату за сельскохозяйственную технику, рост цен вынуждал его к этому, иначе он разорился бы. Между 1500 и 1560 годами цены, которые лендлорд должен был уплачивать за предметы, покупавшиеся лично для себя и для своих домочадцев, поднялись больше чем в два раза; цены на продукты питания возросли почти в три раза. Лендлорды вынуждены были, если они не хотели разориться, повышать ренту, когда кончались сроки аренды, и эксплуатировать землю наиболее выгодно – отводить ее под пастбище, а не под пашню.
Но эти обстоятельства, оправдывающие землевладельцев, вряд ли принимались во внимание озлобленным народом, находящимся во власти религиозных чувств. Католики и протестанты все еще применяли к экономическим явлениям средневековые мерила оценки этического порядка. Например, закон и общественное мнение все еще пытались запретить, как ростовщичество, получение каких-либо процентов за ссуду денег, несмотря на то, что это давно было принято среди деловых людей. Законодательство настолько отставало от жизни, что даже еще в 1552 году парламентский закон запрещал всякое взимание процентов «как порок, наиболее гнусный и ненавистный». Наконец в 1571 году этот закон был отменен, и доходы заимодавцев, не превышавшие десяти процентов, перестали считаться противозаконными.
Поэтому не удивительно, что проповедники, авторы памфлетов и поэты осуждали огораживания как противоречащие нравственности, а повышение ренты – как вымогательство. В некоторых случаях это, несомненно, так и было, но в общем лендлорды действовали под давлением финансовой необходимости. Правда, во многих случаях «экономическая необходимость» сделалась оправданием для тирана, угнетающего народ, и ею пользовались слишком необоснованно в последующих веках, когда «неумолимая наука» – политическая экономия – внушила людям мысль о железном законе необходимости. Но многие сочинения Тюдоровской эпохи, написанные по этим вопросам, были повинны в обратном, ибо они недостаточно учитывали экономические причины. Осуждалась только злая воля отдельных лиц, вместо того чтобы искать основные причины и способы их исправления.
Однако были и исключения. В одном замечательном диалоге, написанном в самый разгар социальных волнений при Эдуарде VI и озаглавленном «Трактат об общем благе», автор сумел вскрыть действительную причину, оставаясь справедливым ко всем сторонам; он понял неизбежное воздействие, какое рост цен должен был оказать на ренту, а также главную причину этого роста цен: «порчу» металлических денег Генрихом VIII.
Но гораздо чаще раздавались огульные обвинения против всякого огораживания. Эти осуждения было бы лучше приберечь для случаев действительной несправедливости, когда лорды маноров «огораживали от бедных их же собственные общинные земли». Точно так же необоснованны были нападки на сельское дворянство, как на «обжор и жадных плутов», потому что они «повышают выплачиваемую нами ренту». Однако вследствие роста цен сами крестьяне и арендаторы продавали свои продукты в два-три раза дороже, чем прежде, и лендлордам также приходилось платить относительно больше за все, что они покупали. Как же в таком случае можно было не повышать ренту? Но в представлении общества, все еще остававшегося в основном средневековым по своему кругозору, правильной основой социальной экономики являлась не конкуренция, а с незапамятных времен установленный обычай, причем этот обычай считался правильным даже тогда, когда падающая ценность денег и быстро растущие цены делали его с каждым днем все более и более нестерпимым и несправедливым.
Главной причиной социальной болезни было случайное и неравномерное действие, оказываемое на разные слои общества ростом цен. Одна часть крестьянства, имевшая долгосрочные аренды, которые по закону нельзя было расторгнуть, пользовалась всеми выгодами от этого быстрого роста цен на их продукты, потому что их ренту нельзя было повышать. Так как лорды не могли поэтому повысить ренту повсюду равномерно и умеренно, они вознаграждали себя, взимая непомерно высокую ренту и тяжелые штрафы за возобновление аренды с другой, менее счастливой части крестьянства и с фермеров, арендные контракты которых возобновлялись ежегодно или прекращались в случае смерти держателя или через определенный срок. В результате одна группа крестьян копила деньги, не платя ни гроша дополнительной ренты, в то время как на другую группу – социально не отличимую от первой, исключая лишь сроки их аренд или юридические формы их держаний, – нажимали все больше, чтобы получить компенсацию за то льготное положение, в котором находились другие. Между тем йомен, который не платил лендлорду манора никакой ренты или лишь чисто символическую, продавал свое зерно и скот в три раза дороже той цены, по которой мог бы продать его дед. Таким образом, в то время как некоторые люди чрезмерно наживались и процветали, другие, включая многих лендлордов и сквайров, оказались в поистине бедственном положении во время царствования Эдуарда VI и Марии в значительной степени в результате бессовестных махинаций их отца с чеканкой монет. По этой же причине безземельный рабочий также страдал вследствие отставания заработной платы от цен. Но безземельные рабочие тогда составляли значительно меньшую часть рабочего класса, чем в настоящее время. Так как до известной степени труд безземельного рабочего оплачивался натурой, то ущерб, наносимый рабочему падением ценности денег, часто был не очень велик. С другой стороны, ремесленник, организатор мануфактурного производства и купец выигрывали от роста цен столько же, сколько и крестьянин, рента которого не могла быть повышена. В общем рост цен, разоривший одних и обогативший других, явился стимулом для развития торговли, производства и коммерческих предприятий как в городах, так и в деревне. Он был одним из факторов, обусловивших развитие новой Англии – Англии смелого предпринимательства и конкуренции, – сменившей старую Англию неизменных обычаев и незыблемых прав.
Еще до исхода XVI столетия было на время достигнуто равновесие. В последние годы царствования Эдуарда VI было начато проведение настоящей финансовой реформы, которое продолжала Мария и завершила Елизавета. Уже на второй год своего царствования (1560-1561) великая королева смогла восстановить полноценность металлических денег. На время цены были стабилизированы. Постепенно, по мере того, как сроки все большего числа аренд истекали, устанавливались справедливые размеры ренты, и во времена Шекспира, за исключением годов плохого урожая, в деревне воцарялся мир, общий высокий уровень благосостояния и общее довольство.
К тому времени, когда установилось это «новое» равновесие, произошли важные перемены, вызванные плохими урожаями. Число арендаторов в современном смысле слова – людей, распоряжающихся значительным количеством пахотной земли, которую они держали на условиях аренды на определенный срок, – возросло по сравнению с прежним, и теперь гораздо реже встречался типичный средневековый держатель. Но все еще много было мелких крестьянских хозяйств, и большую часть лучшей пахотной земли в центральных районах Англии все еще составляли полосы открытых полей и крупные или мелкие наделы держателей.
Непрестанными усилиями всех последовательно сменявшихся тюдоровских правлений – путем законодательства, решений королевских комиссий, юридических актов Звезд ной палаты и Палаты прошений – кое-что было сделано для контроля над огораживаниями и для защиты «старо модного» крестьянина от злоупотреблений его лендлорда. Не это не могло остановить медленно развивающийся процесс неизбежных перемен.
В результате этих изменений класс, называвшийся йоменами, сделался многочисленнее, богаче и имел боль шее значение, чем в какую-нибудь другую предшествующую эпоху. Многие из них частично или полностью создавали свои богатства путем продажи шерсти своих овен Похвала йомену, как лучшему типу англичанина, объединяющему общество, никогда не раболепствующему перед высшими и не презирающему своего соседа-бедняка, добродушному, гостеприимному, отважному – постоянная тема тюдоровской и стюартовской литературы; и эта тема соответствует определенному социальному явлению.