Я перевел взгляд на середину двора, где собрались девчонки. Там царили две принцессы. Вот ведь, еще и одиннадцати нет, а не заметить их уже невозможно. Одна светленькая, другая темненькая, обе просто прелесть какие хорошенькие. Чистенькая форма, блестящие туфельки, волосы убраны в конский хвост – и остальные девочки, не такие красавицы, таким же хвостиком ходят за ними по пятам и ловят каждое слово. Я, по-моему, мог бы просидеть так весь день, наблюдая за общей толкотней и незамысловатыми играми, но прозвучал свисток, и все потянулись длинной вереницей обратно в школу. Дверь захлопнулась за последним, и площадка опять опустела.

Солнце спряталось за облаком, и мои мысли вновь обратились к мертвому малышу из Клифтона. Меня охватило такое уныние, что я не мог заставить себя двинуться с места. Проходивший мимо старик с собакой кинул на меня опасливый взгляд, будто я вот-вот наброшусь на него, придушу поводком, а потом и пса прикончу. Я подождал, пока он скроется из виду – а то и правда решит, что у меня что-то на уме, – и только тогда через силу встал и поплелся мимо крикетного поля дальше, домой. «Исчезание» в ту ночь я даже пробовать не стал – и так было ясно, что не сработает. Я просто лежал и думал обо всех этих детишках – они ведь такие маленькие, такие беззащитные. Так немного надо, чтобы причинить им вред… Меня всего передернуло от этой мысли. Я надеялся только, что за каждым есть кому присмотреть.

О том, что случилось в Клифтоне, я никому никогда не рассказывал и лишь однажды готов был признаться другому человеку. Мама все время твердила, что прошлое нужно оставить за закрытой дверью, и следила как коршун – не нарушил ли я правило. По ее словам, нам повезло, что из-за возраста мое имя не попало в газеты, и ни к чему портить нашу новую жизнь здесь, в Рейтсуэйте, из-за того, чего все равно уже не исправить. Все эти годы я старался держать рот на замке, и только раз чуть не проболтался – Фионе Джексон. Впервые мы встретились вскоре после переезда, когда нам обоим было по девять, и за прошедшие семь лет она нисколько не изменилась – все те же темные глаза, еще более темные волосы, решительное красивое лицо. Только фигура округлилась в нужных местах, что сделало Фиону еще привлекательнее. Наши с ней дома разделяет заброшенный известняковый карьер, обрывающийся шестидесятифутовой отвесной стеной с торчащими из нее клочками травы и даже деревцами. Внизу, во впадине, – лабиринт тропинок, которые могут вдруг упереться в каменную глыбу или вспучиться пологим холмиком. В последние годы карьер здорово зарос, и только кое-где сквозь зелень еще проглядывают серые островки породы.

Мне никогда не удавалось легко заводить друзей, и для меня вообще загадка, как это обычно случается. С Фионой мы подружились из-за карьера – она часто сбегала туда от отца и братьев, а я обычно отсиживался там, когда мама бывала не в духе. Проще было бродить по тропинкам вместе, чем притворяться, что ты здесь один, и за столько лет мы привыкли к компании друг друга. Сейчас она обычно появляется в карьере с сигаретами и плеером. Мы сидим на камне, если тепло, или ходим, когда холодно. Она отдает мне один наушник – хотя после того, как я за каких-то полгода вытянулся на полфута, делить их на двоих непросто. Закурить не предлагает. Не поймите меня неправильно – нас никак нельзя назвать лучшими друзьями. Мы иногда не видимся целыми днями; иногда сталкиваемся в карьере, но ей хочется побыть одной. И все же чаще мы гуляем вместе и болтаем о разном.

Я едва не рассказал ей свою историю из-за ее брата, которого как раз недавно приговорили за нанесение тяжких телесных к двум годам колонии. Фиона была в бешенстве, однако злилась не на судью, а на брата. Она рассказывала, как тяжело с ним жилось, как она все время ждала чего-то плохого и теперь даже рада, что избавилась от него. Руки у нее дрожали, и затягивалась она слишком часто, а я не мог придумать, чем ее утешить. Потом она вдруг ударилась в слезы. Тут я совсем растерялся. Мы стояли буквально в двух шагах от моего дома, она плакала, а я торчал столбом и не знал, что делать. Нет, я понимал, что должен обнять ее, успокоить, но мы за все это время ни разу даже не коснулись друг друга – не мог же я просто шагнуть вперед и прижать ее к себе. Понемногу Фиона отошла и заявила, что пусть и западло так говорить, но теперь ей будет легче дышаться и, может, дома хоть на время все наладится.

– И понимаешь, ведь никому не скажешь, – добавила она с несчастным видом. – Как-то свободней сразу стало – совсем по-другому. Они там все бурчат про судью, про прокурора, я киваю, типа, да, а про себя думаю, что так ему и надо, и нисколько мне брата не жаль, наоборот, только радуюсь, что буду теперь от него подальше.

Она выглядела такой виноватой и усталой, что мне захотелось тоже признаться, рассказать о себе, о том, что случилось в Клифтоне. Слова уже вертелись у меня на языке, готовые хлынуть наружу. Меня так и распирало – наконец-то я смогу с кем-то поделиться, и Фиона поймет, я знал это. Я уже открыл рот и готов был заговорить, как сзади вдруг послышался резкий стук. Мы повернулись – мама стояла у окна ванной и, глядя прямо на меня, жестами показывала, чтобы я шел домой. Фиона сказала, что мне лучше возвращаться, а с ней все будет нормально. Так я и оставил ее там, всю в слезах. Мама еще была в ванной, когда я оказался дома. Я спросил, чего она хотела, но она ответила только:

– Хватит тебе на сегодня гулять, – и продолжила надраивать раковину.

Вечером мы сидели в задней комнате за чтением.

– Тебе нравится Фиона? – спросила мама, не поднимая взгляда от библиотечной книги. Не дав мне времени ответить, она продолжила: – Дональд, ты ведь знаешь, что не должен говорить ей ничего лишнего? Ни в коем случае.

Я кивнул и сказал, что знаю.

– Мы уехали из Клифтона и оставили все это там. Не нужно тащить прошлое сюда.

Она пристально взглянула на меня и смотрела, пока я не отвел глаз. Это было в ее характере – захлопнуть приотворившуюся дверцу и убедиться, что та не откроется вновь.

На следующий день после незапланированного выходного я, как обычно в обед, отправился в школьную библиотеку, но, едва завернув в ведущий к ней коридор, понял, что посидеть там не выйдет – перед входом устроилась Эмма Перманент с вязаньем. Шедший мне навстречу с альбомом под мышкой Том Кларксон помотал головой.

– Сегодня не наш день, Дональд. У них там какая-то встреча или что-то такое, в общем, дверь на замке.

Мне было все равно – не очень-то и хотелось целый час торчать в тишине над книгами. Ноги сами вынесли меня на грязноватую лужайку у начальной школы Гиллигейта. Встав за деревьями, я стал наблюдать.

По сравнению со вчерашним здесь мало что изменилось. Футболисты все так же носились за мячом, две принцессы, взявшись за руки, кружились в каком-то танце, а самые мелкие по-прежнему липли к учительнице. Единственное отличие – тот парнишка, который будто вышел из концлагеря, теперь торчал под деревом один, без своего рыжеволосого друга. С каким-то потерянным видом он бродил вокруг ствола, бормоча себе под нос и почесывая обритую голову. Еще немного понаблюдав за ним, я решил, что хватит здесь ошиваться, когда на другом конце площадки гомон голосов вдруг усилился. Я увидел, что двое футболистов катаются по земле, размахивая кулаками. Весь двор, галдя, приливной волной хлынул туда. Быстрее всех к месту происшествия кинулась учительница, каштановые волосы развевались у нее за спиной. Парнишка под деревом был одним из немногих, кто остался в стороне от общей суматохи. Выйдя из своего укрытия, я подошел к ограде.

– Эй, привет, – позвал я.

Он поднял голову и начал озираться, ища, откуда идет голос. Я помахал рукой и, когда он, заметив меня, махнул в ответ, поманил его к себе. Мальчишка торопливо подбежал к ограде. Форма у него была не новой, выцветшей, с потертым воротником и манжетами – сразу видно, что кто-то носил ее до него. Он уставился на меня, запрокинув голову, чтобы лучше видеть, и сунул палец в перепачканный нос.