Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Виль любил говорить громко — тот шепотом.

— Что ты шумишь, — говорил город, — чем ты недоволен? Все знают — я самый тихий, благоустроенный, справедливый, самый-самый, лучший в мире! Все меня любят, все меня хотят, все обо мне мечтают. Ты нехороший, ты выпендриваешься, возмущаешься, размахиваешь руками и целуешь друзей — а у меня это делают только пидары. Живи тихо, спокойно, не поднимай волны…

Девизом города можно было сделать — «Не поднимай волну».

Обманывают, предают, изменяют — хорошо, du calm! Take it easy!

Без волны! А то можно захлебнуться. А жить там надо было, не захлебываясь — ни от счастья, ни от горя. Город был очень порядочен, и, как любой порядочный человек, — скучен. Виль бы предпочел, что бы его обсчитали, но улыбнулись, толкнули — но бросили фразу. Ну, хотя бы послали далеко… А тут никто не толкался. Иногда он пытался толкнуть сам — чтобы извиниться, переброситься словом, понимающе улыбнуться — все увертывались. Плеча ближнего почувствовать не удавалось… Все вокруг были невероятно вежливыми. Общение начиналось с excuse me, entshuldigung, pardon, и на этом же заканчивалось.

Единственной группой населения, стремившейся к общению, были старушки. Они всегда заговаривали первыми.

— Как ваша печень? Не ноет?

— Спасибо, — отвечал он, — благодарю…

— А у меня, знаете ли, — продолжали они, — всю ночь ныла поясница. Пока не приняла…

— Пардон, — поднимался Виль, — excuse me.

И исчезал…

Он захлебывался от скуки — тут все делали серьезно: смеялись, растили детей, жевали, сморкались. Особенно сморкались. Это — единственное, что делали в городе громко, можно сказать, поднимали волну…

Кричать и плакать от счастья разрешалось, но только до захода солнца.

Виль был уверен, что все мерзопакости на земле — от скуки. Он не сомневался, что от скуки драки, войны, ссоры, убийства и прочие гадости. Он охотился на нее, вся его жизнь была нескончаемой охотой на скуку — но эта была увертливая тварь. И вот сейчас он угодил в ее столицу. Где-то там провожали, бежали за поездом, кричали. Вилю не хватало легкого взмаха руки, не хватало снега, мартовской капели, сосулек, срывающихся с крыш на его башку, весенней лужи, чтобы взглянуть на свою физиономию, слов «братишка», «мамаша», «Василич».

Не хватало звонка в два часа ночи.

— Брекекекс, дружба — понятие круглосуточное!..

— Только не звоните мне до десяти утра, — говорили здесь, — и после десяти вечера.

Равнодушие — тоже было круглосуточным.

Все были сыты, чистили зубы, мыли шеи, ели — не чавкая, умирали, не стоня. Виль никак не мог понять, зачем они рождались.

На вечные вопросы — «Откуда мы?», «Куда идем!» — на которые так и не смог ответить ни один из величайших философов мира, любой из жителей города отвечал спокойно, не задумываясь: «Из банка», «В банк».

Казалось, рождались только для того, чтобы сделать деньги, положить их на счет и сыграть в ящик…

— Зачем ты родился, — спрашивал Виля Бем, — в чем смысл твоего существования? Ты даже ни разу не был в банке! У тебя нет счета! Ничтожество! Какого хрена ты притащился в этот город?

Виль бросался на защиту.

— Что ты имеешь против него? Звенящий воздух, необыкновенный купол, прозрачная река, отзывчивые люди… В этом городе жили и творили…

— Заткнись, — прерывал Бем, — когда сатирик начинает воспевать — он дает петуха… Ты весь такой неправильный, ты пишешь юмор, который весь — сплошное отклонение от нормы — и ты приехал в самый правильный город мира, в самый неотклоняемый!.. Как можно любить кровать, где никогда не стояло? У тебя в этом городе ни на что не стоит… И оживаешь ты только при звуках русской речи, музыки, мата, еб твою мать!

Бем уже успел выучить несколько крепких выражений.

— Что вы все ищете, пидерасы, счастья? А, может — его нет?!

— Искать стоит только то, чего нет, — ответил Виль.

* * *

Смирив гордыню, притупив гнев и пропьянствовав неделю, великий сатирик приступил к изучению русского языка.

Прямо с алфавита, который, как с удивлением заметил Виль, он не знал. Особенно конец — «ч» он ставил после «щ», «х» до «ф», а где находится «ъ» — вообще не помнил.

К тому же, как считала фрекен Бок, у него было ужасное произношение.

Фрекен была великим методистом, ученицей самого сэра Затрапера.

— Вы какой национальности, Папандреу? — осторожно интересовалась фрекен Бок.

— Я?.. Н-наполовину — грек, наполовину — турок, — выдавливал Виль.

— М-да, взрывоопасная смесь, — улыбалась фрекен, — турки народ невероятно талантливый, но вы, турки — малоспособны к славянским языкам.

— А мы, греки? — интересовался Виль.

Фрекен Бок задумывалась.

— Свистящая «с», — озабоченно произносила она, — а ну-ка, скажите «силос».

— ССС-илос, — свистел Виль.

Она хохотала.

— Художественный свист… И чего это вас потянуло на русский? Вы не хотели бы заниматься узбекским? Если вас уж так тянет изучать языки России — возьмите узбекский или азербайджанский. Он близок к турецкому… Я считаю своим долгом вас предупредить, чтобы три года не пропали зря — русский язык не для вас.

— Я буду стараться, фрекен Бок, — пообещал Виль, — я возьму репетитора… Для меня русский язык очень важен. Поймите меня… В русско-турецкую войну мужественный русский солдат спас моего предка, солдата Оттоманской империи. Он вынес его, раненого, на себе, с поля боя, под огнем противника… Понимаете — если бы он его не вынес — меня бы не было…

— Вы, турки, упрямый народ, — сказала фрекен Бок, — черт с вами. Оставайтесь!

И Назым Папандреу остался…

В конце концов Виль выбрал себе псевдоним, одолжив у турецкого поэта Хикмета имя, а у греческого премьера — фамилию… с легкой руки Бема. Что бы не выделяться от сокурсников, он всячески скрывал свои знания — делал ошибки, коверкал слова, два семестра учил произношение «ч» и «щ» — и так и не научился, использовал в сочинениях специально выученные турецкие и греческие словосочетания, удивленно выпучивал глаза на фамилию «Толстой». Всех русских писателей он называл на греческий манер-Толстос, Чехос, Достоевскос, а иногда и на турецкий — Гоголь-заде, Пушкин-бей…

Студенты ему помогали — писали сочинения, делали упражнения, ставили произношение.

— Бо-о-рщ! — произносили они. — Язык упирается в небо, Назым! — Борщ!

И шипи, шипи, как змея.

Виль шипел, упирался языком в небо, выпячивал нижнюю губу — «борщ» варился плохо. То же самое, надо сказать, было и со «щами».

Особенно ему помогали его «земляки» — турки и греки. Они хотели с ним говорить на родном языке, но Виль категорически отказывался.

— Нет, нет! — протестовал он, — пока не выучу — только по-русски!.. Борщ! Щи! — иначе мы никогда его не освоим…

После занятий он сразу исчезал, ссылаясь на сильную усталость от ночной работы в турецком ресторане.

— Надо ехать готовить «люля-кебаб», — объяснял он, отправляясь на вокзал и возвращался в свой пятиязычный, где вновь превращался в профессора…

От всего этого абсурда и дороги он уставал, и однажды, после особо утомительных фонетических упражнений с греческими студентами, стал учить своих студентов «борщу», как учили его.

— Бо-о-рщ! — тянул он. — Уприте язык в небо, и шипите, черт подери, шипите как змеи. — Бо-о-рщ!

Потом он проделал то же самое со «щами».

И все это с акцентом фрекен Бок!

Рассказывая студентам о русских обычаях, он неожиданно спутал ударение в слове «водка» — это был страшный симптом. В конце-концов Виль спросил студентов, знают ли они, кто автор «Трех сестер» и сам ответил — Чехов-бей…

К счастью, лингвистическое расстройство совпало с рождественскими каникулами.

Виль купил билет на Нью-Йорк.

— Полечу на Брайтон-Бич есть борщ, — сказал он, уперев язык в небо и зашипев, как змея, — есть щи, к Глечику… — и почему-то добавил, — … Заде…

* * *

Когда Виль вошел, Глечик сидел в продранном кресле, за столом, заваленным окурками, обглоданной сельдью, за бутылкой «Московской» и страстно наговаривал в диктофон:

26
{"b":"159345","o":1}