Интересно, что сейчас делает Филипп? О чем думает? Будто в шутку сказал про нее: «Искушенная». Если бы…
Остается надеяться, что он послушался ее взбалмошного приказа ждать в постели. А если нет? Если нет, то неизбежны занудные разговоры о прошлых ошибках, об умолчаниях и дурацких поступках, а это снова может поставить под вопрос исполнение мечты.
Элен, не накинув халата, в одной рубашке, вошла в спальню. Если бы она только знала, как хороша сейчас, наверняка ей было бы легче одолеть страх и душевное смятение. Кремовый шелк мягкими складками ниспадал с ее плеч. На тонкое кружево воротника легли локоны, отливающие темным золотом. Широко распахнутые глаза выдавали одновременно настороженность, надежду, растерянность и страсть.
Полные яркие губы приоткрылись во вздохе облегчения: он ждал ее! Филипп с крепко зажмуренными глазами полулежал на высоких подушках, закрытый по пояс одеялом. Элен получила возможность внимательно рассмотреть мужчину своей мечты. Красив, ничего не скажешь! Эти прекрасные густые белокурые волосы! Эта чистая линия волевого подбородка! Плечи бугрились мускулатурой, мышцы рельефно очерчивали широкую грудь, густо припорошенную светлой растительностью.
Молчание явно затянулось, и Элен решилась его нарушить.
— Филипп, ты опять утратил зрение или выполняешь команду «спать»?
Тот открыл глаза, быстрым взглядом окинул Элен, тут же снова зажмурился и восторженно воскликнул:
— Вот теперь уж точно ослеп, до того ты хороша! Но сколько же можно стоять босиком на холодном полу?
Элен протопала к окну, задернула штору, отчего комната погрузилась в полумрак, потом подошла к кровати и юркнула под одеяло, прильнув к плечу Филиппа.
— Как твое плечо, Элен?
— Не думай об этом. Когда о нем не думаешь, оно молчит.
— Ты действительно…
И Элен решительно перебила:
— Да, я действительно этого хочу! Угадала твой вопрос? Да что, в конце концов, происходит! Нет чтобы завоевать любимую, так мужчина предлагает именно ей действовать!
— Я боюсь за тебя, дорогая!
— Я сама за себя боюсь, но меня это нисколько не останавливает.
Филипп повернулся к ней и внимательным, долгим взглядом начал изучать ее лицо. Но она, целуя его глаза, снова заставила его «ослепнуть». Элен целовала его, медленно переходя от глаз к носу, потом к щекам. Досталось и шевелюре, и уху. Наконец губы Филиппа потребовали своей доли внимания. Потребовали решительно, настойчиво, и Элен ощутила в себе радостную свободу от вечного контроля отрезвляющих мыслей. На всем белом свете был только этот великолепный мужчина и она. И ничего больше!
В момент их жарких, но в то же время осторожных объятий плечо заявило о себе неким отголоском боли, но Элен, пересилив себя, ничем не выдала испуга, настоятельно приближая вскипающее внутри нее предвосхищение счастья.
Филипп, бормоча ласковую чепуху, осыпал ее поцелуями. Учащенное дыхание прерывало его торопливые слова. Элен не вникала в это невнятное бормотание, она прислушивалась к тому, что творится в ней самой, пытаясь к тому же разгадать и ощущения разгоряченного страстью мужчины, чтобы не пропустить его зова.
Филипп гладил и гладил ее узкую, гибкую спину, а Элен ласково терлась щекой о его плечо. Время будто остановилось, исчезли мысли обо всем, что не касалось их двоих. Их былое озорство, перепалки, шутовские выходки и серьезные противоречия — все ушло, померкло, умерло. Осталось только импульсивное желание раствориться в трепетных объятиях, впитывая и присваивая себе каждую клеточку души и тела другого. Противиться этому бесполезно. Теперь уже ничто не имело значения.
Из груди Элен вырвался приглушенный стон.
— Элен?! — резко отстранился Филипп.
— Все хорошо, любимый!
Чуть позже он в недоумении снова выкрикнул ее имя, и в голосе его было не просто удивление — оторопь.
— Да, милый, да. Ты мой первый опыт. Я намеренно скрывала от тебя этот прискорбный факт. Прости!
— Но я не понимаю…
— Зачем сейчас надо что-то понимать, милый? Все хорошо. Боже, как все хорошо…
В последнем содрогании восторга он с силой прижал ее к себе, и тут Элен, согласная соединиться с Филиппом, вдруг громко вскрикнула: плечо настоятельно заявило о себе как об единственной части ее Я, отрезвленной нестерпимой болью. Филипп резко вскинул голову:
— Элен?!
— Плечо… — Она скривилась от боли.
— Бога ради, извини… Я не должен был… Тебе очень больно?
— Ничего, еще поквитаемся! — с вымученной улыбкой ответила Элен и, спрыгнув с кровати, убежала в ванную.
— Элен, не бегай босиком! — услышала она сердитый голос и посчитала нужным ответить тоном послушной девочки:
— Больше не буду! Не знаю, куда подевались домашние туфли.
Разгоряченное ее тело с удовольствием приняло на себя каскад прохладных струй. Вдруг на пороге появился Филипп. Он принес тапочки и поставил у двери, а сам шагнул под водяные брызги, вплотную прижавшись грудью к спине Элен. В таком положении они и замерли. Если бы некто вознамерился изобразить их в скульптуре, ему потребовалось бы изрядно потрудиться, чтобы передать настроение влюбленных, в котором соединились настороженная нежность и благодарность друг другу за пережитые мгновения безудержного счастья.
11
Они снова лежали на высокой нарядной кровати, когда Филипп наконец решился выяснить то, что больше всего волновало его:
— Элен, теперь-то ты можешь мне объяснить…
— Теперь? Теперь могу! Хотя именно теперь к чему объяснения?
— Я был просто обескуражен тем, что…
— Могу себе представить! Но ведь ничего страшного не произошло, не правда ли?
Элен вознамерилась изобразить этакое безразличие. Но ведь действительно глупость получается: любимый ею человек переживает случившееся серьезнее, чем она. Теперь ей предстоит утешать мужчину, кающегося в грехе. Ах-ах, как он мог допустить! Он, такой благонравный, такой благородный, покусился на ее целомудрие!
— Послушай, Филипп, перестань себя мучить! Ведь это я захотела, чтобы все было так, а не иначе. Я уже, дорогой мой мужчина, совсем большая девочка. И уж, мистер Джексон, отдайте должное: юная леди сохранила себя для вас, не поддалась дурному влиянию и не связалась с дурными мальчишками. Ждала своего принца и дождалась. Вы все еще в чем-то раскаиваетесь, ваше высочество?
— Не поторопились ли мы, Элен? — растерянно возразил Филипп. — Да еще это твое плечо…
— Не знаю, как ваше высочество, но я лично успела как раз вовремя! И сделала все, что было в моих силах, чтобы невзначай не потерять тебя. Тонкий расчет: ты же, я в этом твердо убеждена, совершенно не способен бросить обесчещенную тобой невинную девушку, ведь так? Да, мы немного перепутали классическую последовательность: рука, сердце, постель. Но, согласись: постель, сердце, рука — в этом тоже что-то есть!
Как ни пыталась Элен своими легкомысленными речами снять с Филиппа груз трудных мыслей, она в этом пока, судя по всему, не преуспела.
— Но объясни мне…
— Позже! Пощади меня. Я очень устала, напереживалась, к тому же замучилась с этим проклятым плечом. Все будет хорошо, дорогой.
Элен протяжно зевнула, поцеловала Филиппа в висок и закрыла глаза. Она хотела сыграть усталость, но та, настоящая, глубокая, на самом деле одолела ее. Сон пришел незаметно. Филипп, услышав рядом мерное дыхание, приподнялся на локте и долгим взглядом уже привыкших к полутьме глаз внимательно изучал лицо Элен.
Она оставалась прелестной, даже когда закрыты ее необыкновенные глаза. Разметались по подушке спутанные, еще не до конца просохшие волосы. Полные полураскрытые губы изредка шевелились, и тогда влажно поблескивал в темноте край ее ровных зубов. Что снилось ей? Что-то, видимо, очень хорошее, потому что вдруг на лице обозначилась улыбка. По ходу сюжета сновидения Элен то поднимала в радостном удивлении темные, прекрасно очерченные брови, то сердито соединяла их на переносице. Время от времени шевелились пушистые ресницы и еле подрагивали тонкие ноздри чуть вздернутого носика. Весь ее облик был проникнут теплотой и необыкновенной нежностью.