На целый станет век глодать».

Условье сделано: Мальчишка согласился; Червяк на яблоню – и работать пустился; Он яблоко в минуту подточил.

Но что ж в награду получил?

Лишь только яблоко упало,

И с семечками съел его Мальчишка мой; А как за долей сполз Червяк долой, То Мальчик Червяка расплющил под пятой: И так ни Червяка, ни яблока не стало.

1818-1819

XXII. Похороны

В Египте в старину велось обыкновенье, Когда кого хотят пышнее хоронить, Наёмных плакальщиц пускать за гробом выть.

Вот некогда на знатном погребенье — Толпа сих плакальщиц, поднявши вой, Покойника от жизни скоротечной В дом провожала вечной

На упокой.

Тут странник, думая, что в горести сердечной То рвётся вся покойника родня, «Скажите, – говорит, – не рады ли б вы были, Когда б его вам воскресили?

Я Маг; на это есть возможность у меня: Мы заклинания с собой такие носим — Покойник оживёт сейчас». —

«Отец! – вскричали все, – обрадуй бедных нас!

Одной лишь милости притом мы просим, Чтоб суток через пять

Он умер бы опять.

В живом в нём не было здесь проку никакова, Да вряд ли будет и вперёд;

А как умрёт,

То выть по нём наймут нас, верно, снова», Есть много богачей, которых смерть одна К чему-нибудь годна. [127]

1816

XXIII. Трудолюбивый Медведь

Увидя, что мужик, трудяся над дугами, Их прибыльно сбывает с рук

(А дуги гнут с терпеньем и не вдруг), Медведь задумал жить такими же трудами, Пошёл по лесу треск и стук,

И слышно за версту проказу.

Орешника, березняка и вязу

Мой Мишка погубил несметное число, А не даётся ремесло.

Вот и?дет к мужику он попросить совета И говорит: «Сосед, что за причина эта?

Деревья таки я ломать могу,

А не согнул ни одного в дугу.

Скажи, в чём есть тут главное уменье?»

«В том, – отвечал сосед, —

Чего в тебе, кум, вовсе нет:

В терпенье». [128]

1818

XXIV. Сочинитель и Разбойник

В жилище мрачное теней

На суд предстали пред судей

В один и тот же час: Грабитель (Он по большим дорогам разбивал, И в петлю, наконец, попал);

Другой был славою покрытый Сочинитель: Он тонкий разливал в своих твореньях яд, Вселял безверие, укоренял разврат, Был, как Сирена, сладкогласен

И, как Сирена, был опасен.

В аду обряд судебный скор;

Нет проволочек бесполезных:

В минуту сделан приговор.

На страшных двух цепях железных Повешены больших чугунных два котла: В них виноватых рассадили,

Дров под Разбойника большой костёр взвалили; Сама Мегера их зажгла

И развела такой ужасный пламень, Что трескаться стал в сводах адских камень.

Суд к Сочинителю, казалось, был не строг; Под ним сперва чуть тлелся огонёк; Но там, чем далее, тем боле разгорался.

Вот веки протекли, огонь не унимался.

Уж под Разбойником давно костёр погас: Под Сочинителем он злей с часу? на час.

Не видя облегченья,

Писатель, наконец, кричит среди мученья, Что справедливости в богах нимало нет; Что славой он наполнил свет

И ежели писал немножко вольно, То слишком уж за то наказан больно; Что он не думал быть Разбойника грешней.

Тут перед ним, во всей красе своей, С шипящими между волос змеями, С кровавыми в руках бичами,

Из адских трёх сестёр явилася одна.

«Несчастный! – говорит она, —

Ты ль Провидению пеняешь?

И ты ль с Разбойником себя равняешь?

Перед твоей ничто его вина.

По лютости своей и злости,

Он вреден был,

Пока лишь жил;

А ты… уже твои давно истлели кости, А солнце разу не взойдет,

Чтоб новых от тебя не осветило бед.

Твоих творений яд не только не слабеет, Но, разливаяся, век от веку лютеет.

Смотри (тут свет ему узреть она дала), Смотри на злые все дела

И на несчастия, которых ты виною!

Вон дети, стыд своих семей, —

Отчаянье отцов и матерей:

Кем ум и сердце в них отравлены? – тобою.

Кто, осмеяв, как детские мечты, Супружество, начальства, власти, Им причитал в вину людские все напасти И связи общества рвался расторгнуть? – ты.

Не ты ли величал безверье просвещеньем?

Не ты ль в приманчивый, в прелестный вид облёк И страсти и порок?

И вон опоена твоим ученьем,

Там целая страна

Полна

Убийствами и грабежами,

Раздорами и мятежами

И до погибели доведена тобой!

В ней каждой капли слёз и крови – ты виной.

И смел ты на богов хулой вооружиться?

А сколько впредь ещё родится

От книг твоих на свете зол!

Терпи ж; здесь по делам тебе и казни мера!» — Сказала гневная Мегера

И крышкою захлопнула котёл. [129]

XXV. Ягнёнок

Как часто я слыхал такое рассужденье: «По мне пускай что хочешь говорят, Лишь был бы я в душе не виноват!»

Нет; надобно ещё уменье,

Коль хочешь в людях ты себя не погубить И доброю наружность сохранить.

Красавицы! вам знать всего нужнее, Что слава добрая вам лучше всех прикрас И что она у вас

Весеннего цветка нежнее.

Как часто и душа и совесть в вас чиста, Но лишний взгляд, словцо, одна неосторожность Язвить злословью вас даёт возможность — И ваша слава уж не та.

Ужели не глядеть? Ужель не улыбаться: Не то я говорю; но только всякий шаг Вы свой должны обдумать так,

Чтоб было не к чему злословью и придраться.

Анюточка, мой друг!

Я для тебя и для твоих подруг

Придумал басенку. Пока ещё ребёнком, Ты вытверди её; не ныне, так вперёд С неё сберешь ты плод.

Послушай, что случилося с Ягнёнком.

Поставь свою ты куклу в уголок: Рассказ мой будет корото?к.

Ягнёнок сдуру,

Надевши волчью шкуру,

Пошёл по стаду в ней гулять:

Ягнёнок лишь хотел пощеголять; Но, псы, увидевши повесу,

Подумали, что волк пришёл из лесу, Вскочили, кинулись к нему, свалили с ног И, прежде нежели опомниться он мог, Чуть по клочкам его не расхватили.

По счастью, пастухи, узнав, его отбили, Но побывать у псов не шутка на зубах: Бедняжка от такой тревоги

Насилу доволок в овчарню ноги; А там он стал хиреть, потом совсем зачах И простонал весь век свой без умолка, А если бы Ягнёнок был умён:

И мысли бы боялся он

Похожим быть на волка. [130]

1818-1819

Книга седьмая

I. Совет Мышей

Когда-то вздумалось Мышам себя прославить И, несмотря на кошек и котов,

Свести с ума всех ключниц, поваров И славу о своих делах трубить заставить От погребов до чердаков;

А для того Совет назначено составить, В котором заседать лишь тем, у коих хвост Длиной во весь их рост:

Примета у Мышей, что тот, чей хвост длиннее, Всегда умнее

И расторопнее везде.

Умно ли то, теперь мы спрашивать не будем; Притом же об уме мы сами часто судим По платью иль по бороде.

Лишь нужно знать, что с общего сужденья Всё длиннохвостых брать назначено в Совет; У коих же хвоста, к несчастью, нет, Хотя б лишились их они среди сраженья, Но так как это знак иль неуменья, Иль нераденья,

Таких в Совет не принимать.

Чтоб из-за них своих хвостов не растерять.

Всё дело слажено; повещено собранье, Как ночь настанет на дворе;

И, наконец, в мучном ларе

Открыто заседанье.

Но лишь позаняли места,

Ан, глядь, сидит тут крыса без хвоста.

Приметя то, седую Мышь толкает Мышонок молодой

И говорит: «Какой судьбой

Бесхвостая здесь с нами заседает?

И где же делся наш закон?

Дай голос, чтоб её скорее выслать вон.

Ты знаешь, как народ бесхвостых наш не любит; И можно ль, чтоб она полезна нам была, Когда и своего хвоста не сберегла?

Она не только нас, подполицу всю губит».

А Мышь в ответ: «Молчи! всё знаю я сама; Да эта крыса мне кума». [131]

1811

II. Мельник

У Мельника вода плотину прососала, Беда б не велика сначала,