Монарх с пустынником вступает в разговор И, видя в нём познания несчетны, Он просит мудреца решить тот важный спор: Науки более ль полезны или вредны?

«Царь! – старец отвечал, – позволь, чтоб пред тобой Открыл я притчею простой,

Чтo? размышленья мне внушили многодетны».

И с мыслями собравшись, начал так: «На берегу, близ моря,

Жил в Индии рыбак;

Проведши долгий век и бедности и горя, Он умер и троих оставил сыновей.

Но дети, видя,

Что с нуждою они кормились от сетей, И ремесло отцовско ненавидя

Брать дань богатее задумали с морей, Не рыбой, – жемчугами;

И, зная плавать и нырять,

Ту подать доправлять

Пустились сами.

Однако ж был успех различен всех троих: Один, ленивее других,

Всегда по берегу скитался;

Он даже не хотел ни ног мочить своих И жемчугу того лишь дожидался, Что выбросит к нему волной,

А с леностью такой

Едва-едва питался.

Другой,

Трудов нимало не жалея

И выбирать умея

Себе по силе глубину,

Богатых жемчугов нырял искать по дну И жил, всечасно богатея.

Но третий, алчностью к сокровищам томим, Так рассуждал с собой самим:

„Хоть жемчуг находить близ берега и можно, Но, кажется, каких сокровищ ждать не должно, Когда бы удалося мне

Достать морское дно на самой глубине?

Там горы, может быть богатств несчетных: Кораллов, жемчугу и камней самоцветных, Которы стоит лишь достать

И взять“.

Сей мыслию пленясь безумец вскоре В открытое пустился море

И, выбрав, где была чернее глубина, В пучину кинулся; но поглощённый ею, За дерзость, не доставши дна,

Он жизнью заплатил своею».

«О, царь! – примолвил тут мудрец. — Хотя в ученье зрим мы многих благ причину, Но дерзкий ум находит в нём пучину И свой погибельный конец,

Лишь с разницею тою,

Что часто в гибель он других влечёт с собою». [94]

1813

V. Госпожа и две Служанки

У Барыни, старушки кропотливой, Неугомонной и брюзгливой,

Две были девушки, Служанки, коих часть Была с утра и до глубокой ночи, Рук не покладывая, прясть.

Не стало бедным девкам мочи:

Им будни, праздник – всё равно; Нет угомона на старуху:

Днём перевесть она не даст за пряжей духу; Зарёй, где спят ещё, а уж у них давно Пошло плясать веретено.

Быть может, иногда б старуха опоздала, Да в доме том проклятый был петух: Лишь он вспоет – старуха встала, Накинет на себя шубейку и треух, У печки огонёк вздувает,

Бредёт, ворча, к прядильщицам в покой, Расталкивает их костлявою рукой, А заупрямятся – клюкой

И сладкий на заре их сон перерывает.

Что будешь делать с ней?

Бедняжки морщатся, зевают, жмутся И с тёплою постелею своей,

Хотя не хочется, а расстаются; Назавтрее опять, лишь прокричит петух, У девушек с хозяйкой сказка та же: Их будят и морят на пряже.

Добро же ты, нечистый дух! —

Сквозь зубы пряхи те на петуха ворчали. — Без песен бы твоих мы, верно, боле спали; Уж над тобою быть греху!

И, выбравши случа?й, без сожаленья, Свернули девушки головку петуху.

Но что ж? Они себе тем ждали облегченья; Ан в деле вышел оборот

Совсем не тот:

То правда, что петух уж боле не поёт — Злодея их не стало;

Да Барыня, боясь, чтоб время не пропало, Чуть лягут, не даёт почти свести им глаз И рано так будить их стала всякий раз, Как рано петухи и сроду не певали.

Тут поздно девушки узнали,

Что из огня они да в полымя попали.

Так, выбраться желая из хлопот, Нередко человек имеет участь ту же: Одни лишь только с рук сживёт, Глядишь – другие нажил хуже! [95]

1816

VI. Камень и Червяк

«Как расшумелся здесь! Какой невежа! — Про дождик говорит на ниве Камень, лежа. — А рады все ему, пожалуй – посмотри!

И ждали так, как гостя дорогого, А что же сделал он такого?

Всего-то шёл часа два-три.

Пускай же обо мне расспросят!

Так я уж веки здесь: тих, скромен завсегда.

Лежу смирнёхонько, куда меня ни бросят, А не слыхал себе спасибо никогда.

Недаром, право, свет поносят:

В нём справедливости не вижу я никак».

«Молчи! – сказал ему Червяк. — Сей дождик, как его ни кратко было время, Лишённую засухой сил

Обильно ниву напоил,

И земледельца он надежду оживил; А ты на ниве сей пустое только бремя».

Так хвалится иной, что служит сорок лет: А проку в нём, как в этом Камне, нет.

1814

VII. Медведь у Пчёл

Когда-то, о весне, зверями

В надсмотрщики Медведь был выбран над ульями, Хоть можно б выбрать тут другого поверней, Затем что к мёду Мишка падок,

Так не было б оглядок;

Да, спрашивай ты толку у зверей!

Кто к ульям ни просился,

С отказом отпустили всех,

И, как на смех,

Тут Мишка очутился.

Ан вышел грех:

Мой Мишка потаскал весь мёд в свою берлогу.

Узнали, подняли тревогу,

По форме нарядили суд,

Отставку Мишке дали

И приказали,

Чтоб зиму пролежал в берлоге старый плут.

Решили, справили, скрепили;

Но мёду всё не воротили.

А Мишенька и ухом не ведёт:

Со светом Мишка распрощался,

В берлогу тёплую забрался,

И лапу с мёдом там сосёт

Да у моря погоды ждёт.

1816

VIII. Зеркало и Обезьяна

Мартышка, в Зеркале увидя образ свой, Тихохонько Медведя толк ногой: «Смотри-ка, – говорит, – кум милый мой!

Что это там за рожа?

Какие у неё ужимки и прыжки!

Я удавилась бы с тоски,

Когда бы на неё хоть чуть была похожа.

А ведь, признайся, есть

Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть: Я даже их могу по пальцам перечесть».

«Чем кумушек считать трудиться, Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» — Ей Мишка отвечал.

Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.

Таких примеров много в мире:

Не любит узнавать никто себя в сатире.

Я даже видел то вчера:

Что Климыч на руку нечист, все это знают; Про взятки Климычу читают,

А он украдкою кивает на Петра. [96]

1815

IX. Комар и Пастух

Пастух под тенью спал, надеяся на псов, Приметя то, змея из-под кустов Ползёт к нему, вон высунувши жало; И Пастуха на свете бы не стало, Но, сжаляся над ним, Комар, что было сил, Сонливца укусил.

Проснувшися, Пастух змею убил; Но прежде Комара спросонья так хватил, Что бедного его как не бывало.

Таких примеров есть немало:

Коль слабый сильному, хоть движимый добром, Открыть глаза на правду покусится, Того и жди, что то же с ним случится, Что с Комаром. [97]

1814

X. Крестьянин и Смерть

Набрав валежнику порой холодной, зимной, Старик, иссохший весь от нужды и трудов, Тащился медленно к своей лачужке дымной, Кряхтя и охая под тяжкой ношей дров.

Нёс, нёс он их и утомился,

Остановился,

На землю с плеч спустил дрова долой, Присел на них, вздохнул и думал сам с собой: «Куда я беден, боже мой!

Нуждаюся во всём; к тому ж жена и дети, А там подушное, боярщина, оброк…

И выдался ль когда на свете

Хотя один мне радостный денёк?»

В таком унынии, на свой пеняя рок, Зовёт он Смерть: она у нас не за горами, А за плечами.

Явилась вмиг

И говорит: «Зачем ты звал меня, старик?»

Увидевши её свирепую осанку,

Едва промолвить мог бедняк, оторопев: «Я звал тебя, коль не во гнев, Чтоб помогла ты мне поднять мою вязанку».

Из басни сей

Нам видеть можно,

Что как бывает жить ни тошно,

А умирать ещё тошней. [98]

1807

XI. Рыцарь

Какой-то Рыцарь в старину,

Задумавши искать великих приключений, Собрался на войну

Противу колдунов и против привидений; Вздел латы и велел к крыльцу подвесть коня.

Но прежде, нежели в седло садиться, Он долгом счёл к коню с сей речью обратиться: «Послушай, ретивой и верный конь, меня: Ступай через поля, чрез горы, чрез дубравы, Куда глаза твои глядят,