Поверьте, я бы не стал (так же, как и Вы) подробно разбирать
коллизии, связанные с претензией т. Березняка на «майорство Вихря»,
не отдавай я себе отчета в том, что военно-патриотическое вос-
питание читателя, особенно молодого — задача обоюдоответственная:
и для писателя и для непосредственного участника подвига.
Представьте себе только, Алексей Трофимович, каково было бы,
начни М. Губельман кричать на каждом шагу: «Левинсон — это я! А
Фадеев допустил ошибку в “Разгроме” — наш отряд не разбили, а
наоборот, мы одержали победу!» Или коли б какой-то генерал сейчас
выступил в газете и сказал: «Товарищи, я — имярек — и есть
Серпилин из “Живых и мертвых”, но Симонов оболгал меня, написав,
что я курю “Беломор”, тогда как я — некурящий!» Смешно, не правда
ли?
Тов. Березняк во всех своих многочисленных выступлениях в
печати обвиняет меня в том, что я, во-первых, допустил ошибку, «погубив» Вихря,
а он, то есть «я, Березняк» — жив; во-вторых, я вообще
позволил себе много вымысла: и ограбления в кабаре не было (и не
могло быть, ибо это не в манере советских разведчиков, — сказал
однажды Березняк), и инженера крали не так (что же мне писать, как
этот инженерный офицер хаживал по дамам?!), и что касаемо любви
— там тоже все было не совсем так и т.д.
Мне казалось, что будет довольно жестоко, Алексей Трофимович,
коли я выступлю в прессе еще раз и повторю, что т. Березняк — не
есть прототип «Вихря» и что его претензии на судейство моей вещи
выглядят по меньшей мере несолидно.
Я очень рад, что Вы пытались говорить об этом т. Березняку. У
меня создается впечатление, что т. Березняк хочет приписать себе
подвиги всех тех героев, которые помогали спасению Кракова.
Нехорошо это и нескромно. Я преклоняюсь перед подвигами т. Берез-
няка, Шаповалова, Церетели. Вероятно, и Вихрь, и Аня, и Коля были
бы иными, не будь на свете тт. Березняка, Шаповалова, Церетели...
Но, согласитесь, Алексей Трофимович, что достойнее нам всем, живым,
строить память павшим, а не возводить себе прижизненный
монумент.
Мне очень дорого то, что Вы отстаиваете правду — пусть только в
беседах с т. Березняком. Правда — такая категория, которая вечна и
неисчезаема. Согласитесь — то, что можно уничтожить правдой, —
не существует...
Да, одним из «камней» в фундаменте образа Вихря была история
побега т. Березняка с рынка, был его героизм в застенках гестапо, но
зачем же т. Березняку ронять себя, «монополизируя» все права на
Вихря, лишая права распространить подвиги Вихря и на других наших
разведчиков, действовавших в Кракове — живых и мертвых?!
Скромно ли это? Достойна ли такая позиция?
Как поступить мне—не знаю. Выступить еще раз в печати? Каким должно быть это выступление?
В связи с чем? Мне было бы очень важно
узнать Вашу точку зрения, Алексей Трофимович.
Жду Вашего письма. Крепко жму Вашу руку. Всего Вам хорошего и еще
раз спасибо за такое хорошее, честное и благородное письмо.
С глубоким уважением.
* А.Т. Шаповалов в годы Великой Отечественной войны был военным
разведчиком, внедрившимся в абвер на территории Кракова. Юлиан Семенов познакомился с
ним при работе над романом «Майор Вихрь».
1967 год *
Прокурору Московской области
От Семенова Ю.
Заявление
В ноябре 1962 года произошел несчастный случай на охоте, в результате
которого погиб Н. Осипов. Стреляли в тот день два человека. Одним из
стрелявших был я. На основании моих показаний против меня было возбуждено уголовное дело, и я был условно осужден
в Мособлсуде.
Несмотря на то что я показывал, что я нарушил правила охоты,
стрелял не со своего места и вдоль линии стрелков (или почти вдоль
линии), ни на следствии, ни на суде виновным я себя не признал и по
сей день не признаю.
Почему я не обжаловал тогда, пять лет назад решение
Мособлсуда? Только потому, что я чувствовал: силы на исходе. В
тридцать два года разыгралась гипертония, начали рваться сосуды на
ногах. А мне надо было еще много написать из того, что
задумывалось до 19 ноября 1962 года. И я написал с тех пор романы:
«Петровка, 38», «Пароль не нужен», «Майор Вихрь», повесть
«Дунечка и Никита», пьесы: «Петровка, 38», «Особо опасная»,
«Шоссе на Большую Медведицу», киносценарии: «При исполнении
служебных обязанностей», «По тонкому льду», «Не самый удачный
день», «Исход», «Пароль не нужен», «Майор Вихрь».
Я работал все
эти годы, не щадя себя, по десять — пятнадцать часов в сутки, но все
время возвращался к тому трагическому случаю на охоте.
А ведь на судебном разбирательстве моя невиновность открылась
для меня с еще большей очевидностью после показаний второго стрелявшего в день охоты —
С. Столярова.
Я не стану пересказывать всего
этого объемного и эмоционального дела (подчеркивания отдельных
фраз в тех или иных показаниях свидетельствуют об этом со всей
очевидностью). Я просил бы вытребовать это дело из архива
Мособлсуда, прочитать его и сосредоточить внимание на трех
основных документах:
1. Схема места происшествия — с моим к ней замечанием, зафиксированным прямо на схеме,
и — обязательно — пересмотрев ее в
связи с показаниями Столярова на суде, когда он утверждал, что
стрелял он в лося СЗАДИ, когда тот отошел от него шагов на ДЕСЯТЬ.
2. Заключение баллистической экспертизы о том, что лось был
убит выстрелом СПЕРЕДИ.
Если поверить этим двум документам (я не прошу верить моим
показаниям), хотя я с самого начала следствия, еще до того, как пришла баллистическая экспертиза,
утверждал, что я убил лося выстрелом спереди, справа — налево, т.е. так, как потом подтвердила
экспертиза, то получится, что С. Столяров просто-напросто не мог убить
со своего места лося. Может возникнуть второй вопрос: если Столяров лося не мог
убить и не убил, то тогда зачем он утверждал, что
второй выстрел он произвел по второму лосю, в диаметрально противоположном направлении.
Я не хочу Вас просить о том, чтобы Вы ответили мне на этот вопрос. Я просил бы только об одном:
вытребовать из Мособлсуда мое
дело, ознакомиться с ним, вызвать меня для беседы (м.б. я все-таки
ошибаюсь, тогда вокруг этого дела бушевали страсти, сейчас уже
много лет прошло, можно объективнее все рассмотреть) и — если в
Вас закрадется сомнение в правильности вынесенного против меня
обвинительного вердикта — снять с меня эту тяжесть, которая ранит
меня ежедневно и ежечасно, не потому что я ущемлен чем-то
(судимости у меня нет, дело забылось и перестало быть притчей во
языцех, вдова Н. Осипова может быть тоже вызвана Вами для беседы:
в те годы она писала жалобы против меня во все инстанции, а
сейчас, когда мы с ней видимся, она дает совсем иную оценку произошедшей трагедии),
— не юридически меня что-то ущемляет, хочу
повторить, но только морально.
