Врач схватил чистую тряпку и машинально вытер ею руки; потом промочил губы, при этом борода его тряслась в такт движению челюстей, и вновь повернулся к Мэтсону. Детектив в этот момент пристально смотрел на стол, где под простыней покоилось неестественно маленькое тело.
— Печально, не правда ли? — произнес врач и приблизился к Джереми, по-прежнему не выпуская тряпку из рук. — Знаете, когда я копаюсь во внутренностях, мне иногда приходит в голову остановиться на минуту и задуматься о том, как мы устроены, о том, до какой степени мы все неравны. У одних — крепкие, широкие артерии, где вряд ли могут образоваться тромбы. У других, наоборот, артерии тонкие и узкие. Почему? Ведь это не подчиняется никаким правилам. Возможно, дело даже не в наследственности, это просто результат случайного стечения обстоятельств. Вы или рождаетесь с определенной предрасположенностью к ранней смерти, или нет. К этому несчастному мальчишке смерть пришла слишком рано. Для чего билось его сердце, для чего оно совершило около миллиарда ударов, прежде чем остановиться? Миллиард призывов к жизни кончились ничем, никто их не услышал. И он вновь стал прахом.
— Меня беспокоит ваше настроение, доктор. — Джереми дружески похлопал врача по плечу и направился к выходу, к грязной лестнице.
— Вы поймаете того, кто это сделал? — глухо спросил доктор за его спиной.
Джереми застыл на первой ступеньке — он совершенно не ожидал от этого профессионала такой эмоциональной реакции на происходящее; ведь сначала казалось, что врач полностью утратил способность сопереживать.
А доктор добавил:
— Детектив, если вы его найдете, доставьте мне удовольствие: всадите в него лишнюю пулю — лично от меня.
Чуть позже, в начале вечера, Джереми встретился с Азимом. Египтянин обошел полицейские участки и просмотрел все заявления о пропаже детей. Он искал мальчика примерно десяти лет, внешность которого соответствовала бы — в той степени, насколько это вообще возможно понять по краткому описанию, — приметам убитого, найденного утром в тупике. Поиски не увенчались успехом. Скорее всего, мальчик был из бедного квартала: обитатели таких районов пытаются сначала решить свои проблемы самостоятельно и лишь затем обращаются к властям. Официальное сообщение о пропаже ребенка может появиться только много дней спустя.
Джереми подробно, не упуская ни малейшей детали, пересказал напарнику все, что узнал от врача. Азим выслушал информацию абсолютно бесстрастно, не сделав ни одной записи в блокноте.
— Азим, сейчас я собираюсь отправиться в дом для умалишенных и удостовериться, что оттуда никто не сбежал или на свободу не выпустили какого-нибудь больного, в прошлом совершавшего насилие над детьми. В это время вам стоит обойти больницы: необходимо узнать, не попадал ли туда в последнее время ребенок со следами аналогичного жестокого нападения. Заранее предугадать трудно, но, возможно, были случаи неудачных покушений.
— Отлично. Со своей стороны осмелюсь рекомендовать вам зайти в старинную мечеть Ибн Тулуна.[38] В этом году ее собираются ремонтировать, но пока что в ней содержат всяких выживших из ума стариков. Говорят, что иногда эти пациенты представляют собой опасность. По крайней мере этот след ничуть не хуже других.
Мэтсон согласился, поблагодарил напарника за совет, после чего они расстались. Англичанин направился на шариа Аббас, где в течение трех часов собирал необходимую информацию. Более пяти тысяч пациентов содержались здесь в антисанитарных условиях.
Уже смеркалось, когда Джереми Мэтсон расположился в своей любимой кахве,[39] маленькой конуре безо всяких украшений неподалеку от Центрального вокзала. Кахваги, хозяин заведения, сразу подал ему чашку кофе сорта арриха, куда для запаха добавил кардамон, — вкусы англичанина здесь знали хорошо. Неподалеку старики играли в манкалу,[40] не переставая при этом болтать, в то время как находящийся здесь же сказитель излагал по-арабски одну из многочисленных легенд. Клубы наргиле поднимались в воздух, насыщая его маслянистым ароматом, напоминающим запах яблок, и смешивались с отравленными облаками маасиля.[41] Отрывистый голос сказителя убаюкивал Джереми. Детектив попробовал представить количество волшебных историй, несущих на себе отпечаток седой древности. Потом заказал коньяк: в этой кахве его подавали без колебаний, что становилось в Каире все большей редкостью — в стране росло влияние ортодоксальных исламских сект. Мэтсон пил коньяк местного приготовления рюмку за рюмкой со скоростью, которая в дальнейшем предвещала ему неприятности, и один за другим бросал под стол кубики льда. Тем не менее хозяин заведения упорно продолжал подкладывать лед в новые порции выпивки.
Джереми возвратился в свой вагон пошатываясь, с затуманенным взором, и тут же рухнул на смятую постель. Едва вытянувшись на кровати, он протянул руку к ночному столику — шарил по столешнице, переворачивая разные предметы, пока не схватил рамку с черно-белой фотографией женщины.
— Иезавель… — бормотал он, запинаясь, — Иезавель… Кто может забыть страстные ночи, проведенные с тобой… Иезав…
Портрет выскользнул из его пальцев и упал на ковер — в таком состоянии Джереми не мог до него дотянуться; он уткнулся головой в набитую пухом подушку, чтобы осушить бегущие по щекам слезы. Вдруг перед его внутренним взором возникло мертвое детское тело… продержалось оно не более секунды, но этой ослепительной вспышки хватило, чтобы приятные грезы развеялись как дым на ветру. Джереми вспомнил, как хрупкие кости ключицы выступали из-под тонкой кожи на спине ребенка, — и весь ужас прошедшего дня вновь нахлынул на него. Он хотел, чтобы именно ему поручили расследование зверских преступлений, — он сам желал этой ноши. А теперь ему предстояло быть беспристрастным, войти в недоступный нормальному человеку мир жестокой истины, приблизиться к ней, танцевать под ее музыку, чтобы раскрыть ее секреты. Способен ли он на это? Сумеет ли пройти весь путь и не совершить ошибки, не сделать неверного шага? Ведь это будет шагом во тьму… Джереми приложил подушку к лицу, чтобы она заглушила его голос, и закричал что было сил.
15
Утром в четверг, когда Марион проснулась, вся деревня утопала в густом тумане. Приняв душ и выйдя из ванны, женщина увидела, что клубы тумана, напоминающие облака из белой ваты, постепенно рассеиваются, отступая к морю.
Она надела джинсы и свитер с воротником, накинула непромокаемый плащ и вышла на улицу подышать. Стены домов и мостовая еще оставались влажными; большинство лавок пока что не открылись. До Марион донеслось прерывистое дыхание бегущего трусцой человека — он приближался к ней со спины. Сделав шаг в сторону, чтобы освободить дорогу, с удивлением увидела, что это брат Дамьен. В спортивном костюме, он весьма приличным аллюром спускался вниз по Гранд-рю; на лице его не отражалось свойственного ему добродушия — ничего, кроме отчаянной решимости. На ходу сделав ей знак приветствия, он скрылся за поворотом.
Марион остановилась перед магазинчиком Беатрис, одним из немногих, которые оставались открытыми почти всегда.
— А он, оказывается, спортивен, этот брат Дамьен! — заметила она, входя в лавку.
— Ох, он… — хихикнула Беатрис, — да он мог бы бегом совершить паломничество в Компостеллу![42] Это же настоящий марафонец — почти каждый день бегает по дамбе. Ну а как поживает наша прекрасная парижанка?
Марион облокотилась на прилавок:
— Замечательный воздух здешних мест явно идет мне на пользу…
— В наших краях эта фраза означает: «Помираю со скуки».
Марион ответила подруге улыбкой.