- Кого-о-о? Она тоже неграмотная? Мы с нею конгениальны? – оживился он и вытащил из уха кожаный ежедневник с медными закруглёнными уголками. – Я могу подарить ей зелёный пакетик. Он живёт на полке в одной ванной…

- А, так ты всё подслушал?

- А ты не умеешь тихо думать. На весь мир орёшь, как… – он явно страдал, когда дело доходило до тропов.

- Ну? как я ору? Давай. Оскорбляй.

- Нет, сначала ты адресок давай. Тебе уже не пригодится.

- Ты несколько мрачен сегодня.

- А ты весела, как… – опять проблема с образным мышлением. – Я бы эту девку, которая меня выдумала…

- Что бы ты – её?

- Давай адрес. – Он записал адрес Даши. – Прощай.

- До свидания.

- Не надейся. Я одноразовый.

- Почему это?

- Потомуч. То.

ЗДРАВОМЫСЛИЕ КАК БОЛЕЗНЬ

Когда я пристаю к бабушке с вопросами, слезами, Петром и чаем, я реализую поиск защиты, а она ничего не реализует. У неё нет потребностей. Она готова остаться без меня хоть сейчас и навек, но ещё не время, и она меня терпит.

Я не сразу оценила великолепие подарка: могу общаться с нею почти бесперебойно, получать затрещины, однако всё очень зримо, внятно, как гитара-огнемёт, пробудившая меня сегодня, после тяжёлого сна. Музыка давила со всех сторон, чуть окно не вышибла.

Мне теперь каждый день снятся тяжёлые сны. Сегодня был ядерный взрыв. Я его видела, а потом звонила по телефону на место события и спрашивала у пострадавших – пойдут ли они на обед. Словно дело было в редакции маленькой газеты, где все ходят на обед вместе. А мне отвечали, что на том месте, где были обеды, теперь воронка, засыпанная серым пеплом, и мощная радиация. Я спрашивала: не пахнет ли радиация озоном? А меня, после молчаливой паузы, посылали на х.., поскольку за такие вопросы, обращаемые к умирающим людям, посылать надо ещё дальше, но со мной обошлись вежливо.

Наступило утро и время осмысления. Сверху била гитара-огнемёт, словно соседи решили покончить с моими философскими муками. Это было, так сказать, ковровое музицирование. Музыка-напалм.

Гитара-огнемёт исторгала страстные призывы на испанистый лад типа вернись, я всё прощу и не уходи, побудь со мною. Собственно, что тут ещё скажешь? Спроси любого психиатра. Он ответственно подчеркнёт то место, где наука называет любовь безумием, и в основном потому, что одному человеку кажется, что только с избранным им другим человеком он может быть счастлив. Наука уже доказала, что это безумие. Таким образом, наука превосходно разрешила все коллизии литературы, сцепленные с верностью и нежностью в принципе.

Метафизические основы любви сведены к метахимическим.

Да, что-то говорится об ответственности за детей, но тут я не понимаю, как всё связать. Мужчина и женщина имеют право не только друг на друга, а и на всех остальных мужчин и женщин Земли, – так говорит наука, – а вот детям, поди ж ты, нужны их родители. Не понимаю. Как хорошо, что мы с Петром, когда ещё жили вместе, не думали о детях! Мы бы совсем убили друг друга, поскольку ещё не умели делиться энергией с другими, а дети – это типичные другие.

Эксперимент был чист, как слеза народа. Только мы и только вдвоём, потому что у нас заговор. Мы сговорились помогать друг другу во всём, чтобы быть сильнее мира и зла. Да-да, мы вот так сильно и глубоко понимали друг друга! Мы внутри друг друга – это был китайский узорчатый шар, который неизвестно как сделан древним мастером: пойдите в музей Востока и посмотрите на наш прототип. Свёрнутый мир: одна резная сфера содержит в себе другую резную сферу, а та ещё одну, и так пока хватает взгляда. Но кто и как их туда засунул бесшовно, пропорционально и таинственно? Что за текст? Гениальный костерезный текст. Напиши такую страницу на бумаге – и можешь покидать бабушку со спокойной совестью. Отчёт тела по проживанию в нём души будет принят в высших инстанциях без колебаний, без рекламаций, нормально уйдёшь в вечность; тебя даже могут канонизировать.

Это я думаю лёжа. Естественно, тут же звонит бабушка и встревает в мой монолог:

- Гениальные тексты, как и мужчины, появляются на свет Божий по своему графику, без объявления, и оскорблённые современники охреневают и отказываются читать. Им просто больно. Особенно больно талантливым, особенно тем, у кого солидный репертуар хобби, помнишь? Ведь хобби – верный признак неудачничества. Ты мне надоела – со всеми своими попытками, ответами, озарениями, особенно с текстами.

- Всё? – лениво потягиваюсь я, делая попытку радоваться, что Петра нет рядом и можно потягиваться, быть опухшей, бесцветной, рыхлой. Любой.

А вот был бы Пётр, надо было бы бежать в ванную, брызгать в глаза ледяной водой и встречать пробуждение Петра сиянием чистых влюблённых очей, упруго звенящим телом, на всякий случай напряжённо готовым к объятиям. Пётр, как любой из них, по утрам весьма активен. Интересно, Оксана бегает для него брызгать в глаза ледяной водой?

Бабушка, естественно, слышит мои мысли. Она очень устала от меня, но мы ещё не заработали себе на дорожку, на разлуку, нам ещё маяться и маяться, и думать, и спорить. Собственно, у каждого человека так однажды случается: тело и душа в разладе и спорят. Потом это проходит.

- Ты мне надоела! – кричит бабушка. – Возьми лист бумаги, напиши что думаешь и довольно. Кончай со своими художествами.

- Пишу, – с готовностью подхватываю я. – “История и литература совокупно уже предъявили и описали все человеческие чувства и мысли. Все свободны. Далее нас ждёт высокий полёт на другие планеты, где мы пересидим многовековую зиму, пока Земля, замученная нами, будет на карантине ждать: когда же человек выйдет на новый духовный уровень…”

- О, какой ужас! – стонет бабушка. – Прекрати немедленно.

- Аминь.

- Молодец. Бальзака хочешь?

- Нет.

- Тогда слушай. “Человек обладает свойством, огорчительным для лиц, склонных к медитации, пытающихся найти смысл движения общества и подчинить движения рассудка законам развития. Какой бы важности ни был факт, даже если бы он был сверхъестественным, каким бы грандиозным ни было публично сотворенное чудо, молния этого факта, гром этого чуда утонули бы в океане морали, чья поверхность, слегка потревоженная каким-нибудь мгновенным всплеском, тотчас восстановила бы свою обычную размеренную жизнь”. То есть будь ты хоть Христос, пришедший вторично, тебя уже не услышат и не заметят, потому что пиарщиков уровня Иоанна Предтечи, а тем более царя Ирода – уже нету.

- Слава Богу, я не Христос.

- Вот и умница, – миролюбиво сказала бабушка, словно ей только этой уверенности и не хватало.

- Бабуля-а-а! Доброе утро. Я встаю, – я действительно встала на пол и попрыгала.

- Ну-ну… – сказала бабуля и повесила трубку.

Снова всё было прекрасно, как в начале нашего повествования. Словно и не было потерь и ударов. Ни Петра, ни Давида. Только я и моя бабушка, моя душа. Всё – сначала. Хорошее утро!

Гитара-огнемёт надо мною сжалилась, и запотянулись мявкающие восточные звукоузлы. Помню-помню: систр – античный ударный музыкальный инструмент, он появился в Египте.

Хрустит песок, идёт верблюд, голова кружится от жары, от которой и немцу, и русскому смерть. Удары гулкого сосуда, в котором очень медленно покачивается густая вишнёвая кровь. Душа соглашается на тело, крепко подумав. Да?

Нет. Она выбирает себе жилище почти наобум. И кто сказал, что она никогда не ошибается адресом? И кто решил, что душа важнее жилища, и что у неё прерогативы, и что именно ей все лавры априори, и что её надо спасать как только она выбрала себе жилище?

Какая же она дура, если её надо спасать практически сразу! Вот лишь вселилась, младенец новорождённый и охнуть не успел, ещё и жиличку свою толком не знает, душу бишь, а её уже надо спасать от грехов, которых вроде бы нет!..

Бабушка, душа моя, жила себе своей жизнью и не спрашивала моего разрешения. Ни на что. Я умоляла её помочь мне, а она делала что хотела и плевать ей было на спасение, исходящее от меня. Ей, видимо, ещё до входа внушили, что я, её тело, временное и склочное пристанище, и меня надо потерпеть.