Что делает систр у меня на потолке? Откуда у моих соседей, не обезображенных ни интеллектом, ни образованием, ни достатком, откуда у них записи флейты на фоне систра? А может, у них не записи? Вдруг они сами заиграли на музыкальных инструментах мира? Мой младший сосед недавно из тюрьмы: вдруг его там научили чему-то вечному, кроме того, за что он сидел? Никогда не пойму. Интересно, а какие отношения у него с его собственной душой? О, завели орган. Ладно, смиримся. Я не могу отменить музицирование соседа. Я ничего не могу. Все фолианты мира, как сговорились, не отвечают на мои вопросы. Мимо проходят. Некоторые из них написаны мной. Там ещё хуже.

“Как мольба, тук-туки систр, приходи ко мне, мой ангел, я купила одну пачку воздуха, у меня на большее нет, одна мечта, приходи, я не хочу понимать того, чему учат психотерапевты, я не хочу знать, как безумна любовь. Я понимаю, что если ты, Пётр, откроешься и снимешь послойно эгоизм, снобизм, спесь и гонор, от тебя останется только кожаный ежедневник с медными уголками да Оксана под манишкой. Но я хочу видеть тебя каждый день! Я хочу быть твоим другом – без всяких подсказок психиатрии. Я поняла, зачем вообще венчание: соглашаясь на любовь к человеку, надо сообщить об этом Создателю. Вот – мы. Вот, ни от кого не таясь, мы устраиваем тут, на Земле, действующую модель рая, поэтому прости нас, грешных, мы всё будем делать по Твоей воле. Я хочу, чтобы мудрость двадцать первого века сменилась мудростью рая, когда всё было можно, кроме познания, самого тщетного греха. У нас любовь истрёпана, обезуникалена, – сказать стыдно. На могиле романтизма построили макдональдс. Наши мужчины и женщины совокупляются в понимании, что и так можно, и сяк можно, и развод не боль, и разрыв не царапина, кругом такая умная современность! И надо лишь тонко и вовремя сострить” – вот какой бредовый набор получился.

Прав отец Павел Флоренский: нельзя творить, пока живы чувства.

После молитвы Серафитуса, пишет Бальзак, – сначала “никакого ответа”, а потом “...прозвучали трубы Победы, которую Ангел одержал в этом последнем испытании, отзвуки их достигли космоса, как звук от эха, заполнили его и заставили вздрогнуть вселенную…”

Ну вот, он верил. Он даже после “Человеческой комедии” верил. Правда, он любил Ганскую и посвятил ей своё откровение, Серафитуса.

Ты не любишь меня – и ладно. Ты мне не нужен. Это была последняя иллюзия. И я не нужна тебе. Я не даю тебе власти. Только могущество. Ты тоже, как бабушкин Давид, хочешь власти. А чем же в этом смысле хороша Оксана? Фитнесом?!

Бабушка позвонила мне в дверь. Я проснулась и открыла. Она вылила мне на голову ведро ледяной воды и пошла к себе. Я засмеялась и пошла вытираться, роняя капли на белый паркет. У меня белый паркет. Разве я вам ещё не говорила?

Потерпите, потерпите. Возможно, и это когда-нибудь кончится. Человеки смертны. Пётр – человек. Значит – Пётр смертен.

Джованни решил поспать. Всё равно ещё жить почти четверть века. Это же очевидно.

Подойдя к постели, он с удивлением обнаружил на своей подушке маленькое синее пушистое существо с округлым и парадно-белым брюшком. Существо сидело в позе лотоса, поджав нижние лапки, сложив крест-накрест ушки, смежив мохнатые седые веки, в десять рядов покрытые длинными белоснежными ресницами. Нос, огромный, как баклажан, грустно висел набок.

Джованни поднял правую руку с отчётливым намерением перекреститься.

Существо приоткрыло глаза и сказало какую-то абракадабру. Джованни опустил правую руку.

- Тоже хочешь спать? – понял Джованни.

- ...

- Ложись. Ты, конечно, какая-то ошибка, но… – Джованни остановился, увидев, как замахал ушками гость. Он явно соглашался с данной характеристикой.

- Ты приходишь, когда кто-то совершает ошибку?

- !

- Лет через двадцать я отрекусь от своей книги. Я же сам понимаю, как отнесутся к ней люди. Особенно церковники.

В ответ существо немедленно завязало ушки на узел.

- Не стоит слушать? А Мария? Что она – там – подумает обо мне?

Существо подскочило над подушкой и дёрнуло за петлю, которая, оказывается, торчала из-под хвостика. Раздался мощный звук, деликатно выражаясь, петардный.

Джованни долго смеялся, непрестанно вытирая слёзы, а потом лёг, обнял Потомуча и заснул, как младенец.

ВИШНЁВЫЙ ЛУЧ. ТРЕТИЙ ВЫХОД

Как всем известно, пётр – это камень. Имя преглупейшее. Пе-е-е-етя-петя-петя… Ласково так: петенька-петенька, ты моя петелька, на тебе повешусь, тобой укроюсь. Имя предурацкое. Очень неудобное для русских губ. Как Стёпа. Или Женя. У нас вообще мало удобных для ласки мужских имён. Да возьмите любое: Игорь! Олег! Не слова, а барьеры, скачки, фонетико-тектоническое разломы. Жаль, что Афанасии кончились. Все вымерли.

А фанась-ка ты меня! Я фанасею от тебя1 Афанасенно!

Одна старая женщина в парке на лавочке воодушевлённо говорит товаркам: “Мой Костя! Мой Костенька! А Костя сказал, а я Косте ответила…”. Явно себя не слышит. А то животики надорвёшь.

Я шла через этот парк в культурный клуб, где давали эзотерические знания. Меня уже, к счастью, не числят по этой статье, но иногда присылают какие-то приглашения. По старой памяти: журналистской. Судьба моя, уж если хочет шуток, суёт меня сначала в эзотерические круги, потом к магам и оккультистам, потом появляется нормальный православный батюшка и спрашивает, есть ли у меня духовник. Я бездумно отвечаю, что пока не нашла, а нормальный батюшка вдруг делается ненормальным, рвёт мои книги и спускает их в сортир. Так и остаюсь я опять ничья.

От таковой ничейности всегда идут круги, и мне опять подкидывают эзотериков доморощенных, у которых истина всегда в кармане, а на лице загадочная улыбка. Вот и в ту тягостную осень, растянувшуюся на год, мне позвонили эти счастливые своим умом люди. Говорят, вы нам нужны. Приходите непременно, а то мы без вас истину найдём. Вам будет обидно. Хорошее приглашение, правда? Но я пошла.

В клубе очень тепло и мявкают звукоузлы Востока, и пахнет копчёной ванилью, как и везде, где от аромотерапии сбрендили давно и основательно.

Насилию над моими обонятельными нейронами я отвечаю просто: временно теряю обоняние.

Приглушённые краски, холодные алые занавеси, кисти китайства, фонарность и японистость, я путаюсь в драконах, мне всё равно не страшно от их драконов, словом, куда я попала в тот день, я не знаю. Где чай пьют? Ах, везде? Значит, я попала везде. Отсюда, из России, только рис виден. Всё остальное – понаслышке. В Китае гейши неяпонские. Японцы все наперечёт, а китайцев полтора миллиарда. Что у них может быть общего?

Ко мне подошла юная хрупкая кукла, поклонилась и предложила сесть в зелёное европейское кресло. Я села. Она нажала на кнопку на своём халатике, и под моими руками объявились два холодных ящичка со стальными датчиками. Положив мои растопыренные пальцы на лепёшечки датчиков, кукла включила ток, и на экране компьютера побежали волшебные круги. Они окаймляли мою голову, горло, потом я увидела своё сердце, и всё это так мило пульсировало лилово-серебристым облаком, что я сама себе понравилась.

- Подумайте о чём-нибудь плохом! – озадаченно попросила девушка. – У вас есть хобби?

- Да. Я коллекционирую.

- Что?

- Профессии.

- Не то. Нужно ещё хуже.

Я подумала о зелёном пакетике на ванной полке в Петровой квартире, об Оксане под манишкой, о мозгах Давида. Девушка-инспектор-мозговед огорчённо вскрикнула:

- Думайте о самом плохом! Молча!

Куда уж хуже. Но ей надо было ещё хуже.

Ладно. Я подумала о смерти, о философии. И особенно о философах: то есть о самом противном, мокром, липком, гадком, грязном, что есть, по моему мнению, на всём белом свете. Я ненавижу философов. Они не умеют плавать, любить, питаться нормальной пищей, радоваться лучам света. Я бы ни одному философу не рассказала бы про свой вишнёвый луч…

- Ой! – высоко вскрикнула кукла. – Ой! Я позову начальника! Посидите!

Она убежала, а я, вытянув шею, попробовала понять, что же на экране компьютера так испугало малышку. Ведь я не нарочно. Это я так, просто, накрутила про философов, а могла про филателистов или бойцов сумо. Какая разница кого ненавидеть, если ненависть уже накопилась!