Я вся взвилась под грозовые облака, набитые льдом: о чудо! Оксана ушла! И тот зелёный пакетик на ванной полке, который разлучил меня с Петром, больше не появится нигде и никогда на полках, на которые я могу случайно бросить взгляд!

Я подбежала ко гробу с Петром, наклонилась и хотела поцеловать моего возлюбленного в холодный лоб, и наклонилась, и приблизила лицо к его замраморевшей коже – и вдруг из-под крахмальной манишки выползла вся чёрная от горя Оксана. Вся выползла и накрыла его мраморное лицо, чтобы мне не досталось, своей загорелой и накаченной вагиной. Мне показалось, что Петру душно.

- Тут тебе не фитнес-клуб, – сказала я Оксане и смахнула её на асфальт.

Она со хлюпом и писком шмякнулась, а я решительно подняла брезгливую ногу, чтобы наконец-то раздавить гадину.

Но чёрная, как её загорелая п..а, стремительнее саламандры, Оксана вспорхнула с асфальта и пролезла в гроб и юркнула под манишку.

Я уже не смогла поцеловать возлюбленного в лоб. Я просто побоялась, что она опять вылезет и что у неё во всех лапках будет по зелёному гигиеническому пакетику, коим пользуются городские дамы, живущие по понятиям современности.

Бабушка терпеливо ждала на углу, пока я прощалась с прошлым. Когда я вернулась, она ничего не сказала, но я поняла, что ей смешно.

- А мне не смешно, – сообщила я ей.

- Пойдем вон под ту крышу, тебе покурить пора, – миролюбиво сказал бабушка, со всем своим глубочайшим пониманием меня и мира.

- А Пётр и Оксана и не курили, – заметила я невпопад.

- Кого е..т чужое горе? – спросила бабушка.

- Что ты хочешь? Чтобы я сразу справилась со всем земным?

- Посмотри вокруг, – резко сказала бабушка, – посмотри. Есть кое-что и поважней твоих слёз.

И ведь было на что посмотреть. Только я не видела этого раньше.

По улице шли толпы оборванцев. Дождь сменился снегом. Лица пешеходов, их руки, ступни, – всё было синюшное, а зубы чёрные с агатовым отблеском.

Оборванцы, придерживая пародонтозные зубы, выкрикивали в небо:

- Мы не рабы! Рабы – немы. Рабы – не мы. Мама мыла раму. Мама мыла харю. Мама мыла кришну. Мы не рабы!..

- Что это? – оторопела я.

- Общество на прогулке. Мы вышли, они вышли, все вышли. Грамматика власти. Тебя всего один идиот чуть не насмерть зашиб, а здесь их вон сколько. Посмотри! Всё, что ты чувствуешь – смешно. Смехотворно и неправда.

- Ты могла бы и раньше сказать мне, что мои страдания мелки, а их крупны, и я сразу успокоилась бы, – усмехнулась я, стараясь играть светскую даму.

Один оборванец подошёл ко мне и протянул чёрную ладонь.

- Чего вы хотите? – спросила я вежливо.

- Жрать, – ответил он вежливо.

- У меня нет еды, а деньги дома.

- А я ни в чём твоём не нуждаюсь, – выспренно пояснил оборванец. – Мне жрать хочется, а не денег твоих или дома твоего.

- Логично, – согласилась я. – И что будем делать?

- Спасать Россию, – моргнул оборванец, удивляясь моей тупости.

- Я из другого ведомства, – объяснила я.

Тут бабушке стало невмоготу и она, выдернув из-за спины мешок, протянула его моему собеседнику. Из мешка валил пар, пахло супом и шашлыками.

- Эх ты, дура, – сказал оборванец кому-то из нас и взял мешок, принюхиваясь. – Мне ведь жрать, а не поесть надо.

- А им? – кивнула я на толпу, покорно бредущую влево.

- Не знаю. Мы не договаривались, – буркнул оборванец и съел один шашлык не жуя. – Мы просто ходим и спасаем Россию. Мы – власть.

- Часто спасаете? От кого? – поинтересовалась я, разглядывая его худющий голый живот, в котором желваками ходили куски шашлыка.

- Да как время свободное, – он приласкал свой живот антрацитовой ладонью. – От вечных проблем.

- И часто вы свободны?

- Знаешь, милая, на каждый закрытый вопрос можно ответить восемью разными способами, и все ответы будут правильные.

- О, вы знаете, что такое закрытый вопрос? – насмешливо сказала я, вспомнив, как трудно давалась моим студентам техника интервью.

- Да, я профессор четырёх факультетов журналистики двух академий.

- А что же… так? – беспощадно развеселилась я, показывая на его шаткие дырчатые зубы.

- Так, – исчерпывающе ответил он. – Не всегда вписываешься в информационный поток, понимаешь ли. Удар – и вот, зубам капут. Обычное дело.

- Спасибо за разъяснение. В поток нельзя вписаться. Профессору следует это знать и заблаговременно прятать зубы.

Бабушка протянула ему ещё один мешок, благоухающий едой.

Оборванец принюхался, учуял бисквитный дух и резво умчался в сторону удаляющейся влево колонны. Его встретили хмурыми тычками в рёбра, что означало одобрение, выхватили мешок и порвали на молекулы.

- Бабушка, я давно не видела оборванцев. Они что, целыми сутками спасают Россию?

- Это бывшие парламентарии вперемешку с министрами трёх правительств. У них сегодня бал-маскарад. Вживаются в роль и тусуются. У новой элиты теперь нет потребностей, поскольку все удовлетворены, посему они, элитарные, выдумывают себе горести, проблемы, болезни, даже безответной любовью не брезгуют. Надо же хоть что-то ощущать, – сказала бабушка. – Последняя проблема демократической власти.

- А чёрные руки? А тощие животы? А зубы, наконец? – я не верила своим ушам.

- Грим экстра-класса. Для натуральности. Вон, посмотри, сзади плетётся эскорт мотоциклистов, скорая помощь и отряд спасателей. Подбирать падающие в обморок тела.

- Отчего же им падать? Они же тусуются.

- Натурально: от голода. Они очень хорошо вживаются в роли. Открылись необыкновенные таланты. Я тебе ещё много чего покажу. Пока ты ерундой занималась, тут много интересного…

Она не договорила. На улице поднялся гвалт и свист. Спасатели бежали за каким-то нелепым человечком в каракулевом пирожке, сбившемся на затылок. В руке у человечка была мозговая кость, похищенная из бабушкиного мешка. Похититель мчался вправо.

Толпа, ушедшая почти вся влево, обернулась и громко возмущалась в стиле держи вора.

- Ну вот, – развеселилась бабушка, – я же говорила. Нашёлся один реально голодный, сейчас его скрутят.

Отряд спасателей мчался человечку наперерез, а тот быстро высасывал мозг из кости в ясном понимании, что это его последний в жизни ужин.

Действительно, его настигли и мгновенно сунули в портативную передвижную гильотину. Щёлк – и всё. Голову сунули в мешок, очень похожий на тот, что бабушка дала оборванцу, а каракулевый пирожок, отлетевший метров на десять, остался без внимания. Я пошла и подняла осиротевшую шапочку.

- Бабушка, что ты собираешься делать дальше? – я показала ей грязный каракуль.

- Пока ничего. Моё открытие запоздало чуток.

- Ты про Давида?

- Да, им всем надо промыть мозги. Надо подумать, как их переловить.

- Нет проблем. Тут недавно покойничка пронесли. У него в гробу, под манишкой, притулилась одна тренированная блядь. Достанем, покажем министрам, они побегут за невымышленной потребностью.

- Размечталась твоя Оксана. Да она же просто дура, а у них этого добра и так девать некуда. Они же на самом деле жутко умные…

Когда я проснулась, была тёмная ночь. Я никак не могла поверить, что всё это мне приснилось. В комнате резко пахло шашлыком и бисквитами. Захотелось кричать. В основном, потому, что Пётр, как и положено, был наверняка всё ещё жив.

Подошёл Потомуч, весь мокрый. Текло с него по всей квартире.

- Я плакал, – сказал он и попытался выжать воду из малиновых полузайчатых ушей.

- Я тоже…

- Мне больно, – сказал Потомуч.

- С чего вдруг?

- Ты скоро сделаешь новую ошибку, просто классную, стильную, а меня, простеца подзаборного, позабудешь…

- Почему?!

- Потомуч. То. Восемь кочерёг. Шестнадцать грабель.

- А, отважился. Какую ошибку?

- Кардинальную.

- Это не смешно.

- Это точно, – кивнул ушами Потомуч и потуже завязал поясок.

- У тебя раздолье. Новое время создало для тебя все условия. Хочешь, адресок дам? Её зовут Даша. Она любила мужика…