Что произошло вслед за этим, я помню смутно. В голове у меня не было ясности. Какая-то вспышка перед глазами, прилив гнева, и вот я уже сижу верхом на Бобби и молочу его по лицу своими кулачками в варежках. Помню, я еще подумал, что, если бы не варежки, его физиономии пришлось бы гораздо хуже.

Я перестал колотить его, увидев кровь, хлынувшую у него из носа. Я сидел и смотрел, как она течет. И никак не мог поверить, что это моих рук дело.

Тут посыпались проклятия.

Но на это мне было наплевать.

Я хотел уязвить его как можно сильнее, и тут мне как раз представилась такая возможность. Схватив его за воротник обеими руками, я приблизил его лицо к своему и спокойным, угрожающим тоном поведал ему о том, что Винсент все это время только притворялся слепым, что он терпеть не может Бобби и разыграл этот спектакль для того, чтобы не смотреть на него. Я открыл ему, в общем-то, только часть правды, наиболее неприятную и слегка искаженную, как раз такую, которая была бы для него самой болезненной.

Конечно, мой рассказ был сочинен на скорую руку. Но, учитывая, что я импровизировал, в целом я, по-моему, выступил неплохо.

К сожалению, однако, я не продумал возможные последствия и поэтому оказался совершенно не подготовлен к тому, что вскоре произошло.

Но что поделать?

Как говорил Виски, бывают в жизни огорчения.

Я потерял дневник за предыдущий год, но это не страшно, потому что ничего существенного в это время не произошло, за исключением того, что Бобби подкараулил Винсента и убедился, что я сказал ему правду. По части всяких гадостей он был очень изобретателен.

Осуществил он свой замысел, естественно, ночью. Винсент совершил обычную перебежку на чердак и заперся там. Бобби, очевидно, был предельно осмотрителен, — я даже не заметил, как он выскользнул из комнаты.

Перед ступеньками, ведущими в студию Винсента, есть небольшой коридор. По обеим сторонам коридора находятся двери кладовок. Бобби протянул поперек коридора яркую желтую бечевку, привязав ее к ручкам этих двух дверей. Зрячий человек, в отличие от слепого, сразу мог заметить ее. После этого Бобби спрятался за углом и стал ждать.

Ждал он долго.

Три часа спустя Винсент вышел из студии и спустился по ступенькам. Не доходя до бечевки он остановился, почесал затылок и отвязал ее.

Бобби проплакал всю ночь до утра.

Утром он сказал мне, что повысил рейтинг Винсента. Прежде первые строчки в его списке занимали я и мистер Гудли.

После этого Бобби стал очень тих и спокоен.

Вел себя исключительно примерно, и это пугало меня. Весь этот год он почти не вытворял своих штучек, даже не изводил меня песенкой о моих родителях, Я трясся от страха, не понимая, что у него на уме. Уж лучше бы он оставался злобным гаденышем — по крайней мере, знаешь, чего от него можно ожидать и имеешь возможность как-то к этому подготовиться.

А тут я знал только одно — он что-то замышляет.

Все, что мне оставалось, — это ждать.

Вот я и ждал.

Целый год, чтоб ему.

И ничего.

Мне даже приходило в голову, уж не стал ли он по какой-то необъяснимой причине тем нормальным любящим братом, каким, по идее, и задумал его Господь.

Но все это было сплошное притворство.

Я могу это утверждать после того, как увидел, как он душит котенка.

Это был бездомный котенок. Его родители жили под сараем позади дома, и в летние месяцы мы наблюдали, как все члены семейства играют и гоняются друг за другом. Винсент и мистер Гудли каждое утро давали им теплое молоко, мясные обрезки и горы кошачьего корма. Хозяином их считался Винсент, потому что только ему они позволяли себя гладить. Зимой они подхватили простуду, и в результате все котята погибли, кроме одного.

Однажды Бобби поймал котенка за хвост. Я видел это из окна второго этажа. Он сидел и гладил котенка, а я еще подумал, что год назад ему такое и в голову не пришло бы. Я стал всерьез подозревать, что напрасно катил на него бочку, и тут Бобби поднял голову и улыбнулся мне.

Я улыбнулся в ответ и помахал ему рукой.

Бобби посадил котенка себе на ладонь и вытянул руку вперед. Котенок сидел, поглядывая вниз, но спрыгнуть боялся. Бобби схватил котенка за шею, а руку, на которой тот сидел, убрал. Котенок повис в воздухе, дергаясь и пытаясь вырваться из мертвой хватки Бобби.

Я скатился вниз по лестнице и кинулся к Бобби.

Котенок царапал его руки своими коготками, а Бобби улыбался мерзко, как вурдалак, глядя на него. Я крикнул ему, чтобы он отпустил котенка, но он лишь продолжал улыбаться.

Я ударил его кулаком по лицу.

Он выпустил котенка.

Мы смотрели, как тот, прокашлявшись и пофыркав, рванул к себе под сарай.

Мы подрались.

Он схватил меня за волосы, а я назвал его жалким трусом, и он ужасно разозлился. Мне удалось прижать его носом к земле и вырвать у него обещание, что он не будет больше мучить котенка. Он добавил, что еще заставит меня пожалеть об этом, а я ответил, что тогда побью его еще раз. Он рассмеялся и отправился смотреть телевизор.

В этот день я нашел волшебную шкатулку Гудли.

В этот день Бобби чуть не убил нас всех.

В этот день сгорел наш дом.

Началось все в тот момент, когда мы с Бобби сошли со школьного автобуса и стали подниматься по нашей подъездной аллее, огибая рытвины Он вдруг ни с того ни с сего принялся толкать меня, подставлять ножку, бить по плечу и дергать за ухо. Я сказал ему, чтобы он прекратил это дело, если не хочет получить по физиономии. Он послушался. Похоже, Бобби теперь побаивался меня, потому что я был в состоянии дать ему сдачи. Я продолжал подниматься к дому, радуясь тому, что опять пресек его поползновения.

— Эй, сиротинушка, посмотри, что у меня есть! — крикнул он мне.

Мне было очень любопытно и хотелось обернуться, но вполне могло быть, что он просто хотел разыграть меня. Он обожал такие шутки — стоит, например, тебе выйти из комнаты, как он позовет тебя обратно только для того, чтобы спросить, чего это ты вернулся.

— Ну, Алекс, я же знаю, что тебе хочется посмотреть.

Терпеть не могу телепатов.

— Я не придуриваюсь, честное слово. У меня правда кое-что есть.

Я остановился и медленно обернулся. А он принялся бомбардировать меня спичками. Зажженными. Этот гад старался поджечь меня. В одной руке он держал коробок, большим пальцем прижимая головку спички к коробку. Другой рукой он резко чиркал спичкой, она зажигалась и с шипением устремлялась в мою сторону.

Две штуки долетели до меня, и я сбросил их рукой. Я живо представил себя, объятого пламенем, вроде того священника на костре, которого я видел в журнале пару лет назад. Бобби хохотал. Он так зашелся, что даже не мог чиркать спичками. Я разозлился.

Я двинулся на него, и он перестал смеяться, лишь чуть-чуть улыбаясь уголками рта. Он зажег еще одну спичку и держал ее в руке. Я подошел вплотную к нему и с вызовом смотрел ему прямо в глаза, ожидая, бросит он спичку или нет. Он не бросил. Не отводя глаз, он поднял руку со спичкой и затушил ее большим и указательным пальцами. Спичка погасла со слабым шипением, от его пальцев поднялся дымок. Я почувствовал странный запах, какой бывает, когда пригорит хлеб.

— Ты ненормальный, — сказал я, отвернувшись.

— Да уж, нормальные ребята так себя не ведут, — отозвался он и засмеялся.

В эту ночь мне приснился страшный сон. Я, как обычно в таких случаях, вылез из постели и, убедившись, что Бобби крепко спит, отпер сундук и достал из него фонарик. В луче света ожили все хранившиеся в сундуке фотографии — мама с папой, пейзажи, Джаспер Уокер на колесиках, снятый возле километровых столбов чуть ли не по всей Ирландии. Они придавали мне уверенности, у меня появлялось ощущение, что Виски и Элизабет продолжают каким-то образом оберегать меня.