– Она уже жалеет обо всем, – пробормотал Ричард. – Боже ты мой! Она, как видно, начинает меня бояться. – Он опустил голову и закрыл руками лицо.
Риптон отошел к окну и для собственного успокоения яростно повторял:
– Все это потому, что друг у тебя дурак!
Мрачно выглядела улица, жителей которой они перебудили вчера. Солнце оказалось заживо похороненным в туче. Риптон уже больше не видел своего отражения в окне дома напротив. Он вглядывался в жалкие повседневные уличные сцены. От всех его аристократических видений осталось не больше воспоминаний, чем от съеденного им утром завтрака.
Глупым поступком своим он вверг Красавицу в беду, и теперь его терзало раскаяние. Ричард подошел к нему.
– Не болтай всякой ерунды, – сказал он, – никто тебя ни в чем не обвиняет.
– Ну да! Ты чересчур снисходителен ко мне, Ричард, – перебил его удрученный всем случившимся Риптон.
– Вот что, Рип! Я отвезу ее сегодня домой. Да! Если она будет чувствовать себя счастливей вдалеке от меня, то неужели ты думаешь, что я стану насиловать ее волю, Риптон? Я не хочу, чтобы она и слезинку пролила из-за меня. Да лучше я… Сегодня же вечером я отвезу ее домой!
Риптон пробовал возразить, что это будет опрометчивым шагом; как человек с большим житейским опытом, он добавил, что люди начнут говорить…
Ричард никак не мог понять, о чем они начнут говорить, однако сказал:
– А что, если я наведу на ее след того, кто приезжал за нею вчера? Если ни один человек не видел меня здесь, о чем им тогда говорить? О, Рип! Я расстанусь с ней. Жизнь моя все равно разбита навеки! Ну что из того? Пускай они забирают ее! Если бы целый мир взялся за оружие, чтобы вырвать ее из моих рук, я сумел бы защититься от всех полчищ, но когда она начинает плакать… Да, все кончено. Сейчас же его разыщу.
Он принялся заглядывать во все углы, словно ища шляпу. Риптон смотрел на него. Кажется, никогда еще в жизни он не чувствовал себя таким несчастным. И вдруг его осенило:
– Послушай, Ричард, а что, если она не захочет ехать домой?
Наступила минута, когда какому-нибудь сообщнику родителей и опекунов и всего старого мудрого мира, может быть, и удалось бы склонить их к непростительному благоразумию и, щелкнув по носу маленького Купидона, отправить его домой к его беспутной матери. Увы! (здесь в действие снова вступает «Котомка пилигрима»): «Женщины рождены быть соучастницами всего худого». К ним в комнату незамедлительно является хлопотунья миссис Берри, чтобы убрать посуду, и находит обоих рыцарей в шлемах, и, хоть в комнате и темно, замечает, что брови у них нахмурены, и тут же догадывается, что милому ее сердцу богу Гименею угрожают неприятности.
– Боже ты мой! – восклицает она. – И ни один из вас не притронулся к еде! А ненаглядная моя девочка так крепко спит!
– Ах вот как! – вскричал Ричард, и лицо его озарилось улыбкой.
– Как малютка спит! – подтвердила миссис Берри. – Я пошла взглянуть и вижу, она ровно дышит. Горя-то она еще не знает. Это все, поди, от лондонского воздуха она занедужила. Подумайте только, что тут было бы, кабы вы доктора к ней вызвали. Только все равно ни за что бы я не позволила ей глотать их зелья. И все тут!
Риптон пристально посмотрел на своего вожака и увидел, что тот с необычной осторожностью снял шляпу, и, продолжая слушать миссис Берри, заглянул в нее, и вытащил оттуда маленькую перчатку, неведомо как там оказавшуюся.
– Оставь меня у себя, оставь, раз уж ты меня нашел, – пропищала маленькая перчатка и развеселила нашего влюбленного.
– Как вы думаете, миссис Берри, когда она проснется? – спросил он.
– Что вы! Что вы! Не надо ее сейчас тревожить, – зашептала добросердечная хлопотунья. – Помилуй бог! Дайте ей отоспаться. А вы, молодые люди, послушали бы меня да пошли бы прогуляться, глядишь – и проголодаетесь, положено же ведь человеку есть! Это его святая обязанность, какое бы у него на душе ни было горе! Я вам это говорю, а не какая-нибудь мокрая курица. Кстати, курицу-то я вам к вашему возвращению поджарю. Уж будьте спокойны, я ведь повариха искусная! Ричард пожал ей обе руки.
– Вы самая добрая женщина на свете! – вскричал он. Миссис Берри была готова расцеловать его. – Мы не будем ее беспокоить. Пускай поспит. Заставьте ее полежать в постели, миссис Берри. Хорошо? Вечером мы зайдем узнать, как она, а утром ее навестим. Я уверен, что ей у вас будет хорошо. Полно! Полно! – Миссис Берри чуть было не захныкала. – Видите, я вполне на вас полагаюсь, дорогая миссис Берри. До свидания.
Сунув ей в руку горсть золотых монет, Ричард отправился обедать со своими дядьями, проголодавшийся и счастливый.
По дороге в гостиницу друзья решили, что могут довериться миссис Берри и рассказать ей (несколько приукрасив) весь ход событий, не называя только имен, дабы испросить совета у этой славной женщины и заручиться ее помощью и в то же время не опасаться, что она их выдаст. Люси они условились назвать Летицией, младшей и самой красивой сестрой Риптона. Бессердечный юноша выбрал это имя как жестокую насмешку над ее давнею слабостью.
– Летиция! – повторил задумчиво Ричард. – Мне нравится это имя. То и другое начинаются с «Л». В самой этой букве есть какая-то нежность, какая-то женственность.
Более земной Риптон заметил, что буквы эти напоминают обозначение фунтов на бумажных деньгах[90]. Воображение Ричарда уводило его в райские кущи.
– Люси Феверел – так звучит лучше! Не понимаю, куда делся Ралф. Хотелось бы помочь ему. Он влюблен в мою кузину Клару. Пока он не женится, он ничего не свершит. Все мужчины такие. Я собираюсь много всего сделать, когда все это произойдет. Прежде всего мы поедем путешествовать. Мне хочется посмотреть Альпы. Невозможно узнать, что такое мир, пока не увидишь Альпы. Какой это будет для нее радостью! Мне кажется, я уже представляю себе, как она глядит на горы.
Как к небу тянетесь вы, синие глаза,
К родной стихии, не томясь, не ноя,
Давно уже отгоревав земное,
Но вот одна души твоей слеза
Повисла в высоте,
Зовя в пределы те,
Ведя к Вратам Небес, где все иное.
И ангелы потом глядят оттуда
На синих глаз твоих земное чудо.
Прекрасно! Эти строки. Рип, написаны человеком, который когда-то был другом моего отца. Мне хочется разыскать его и помирить их. Впрочем, тебе дела нет до стихов. Ты в них все равно ничего не смыслишь, Рип!
– Звучит очень красиво, – промолвил Риптон и из скромности замолчал.
– Альпы! Италия! Рим! А потом я поеду на Восток, – продолжал герой. – Она готова ехать со мной куда угодно. Милая, самоотверженная девушка! Подумать только, сверкающий всеми цветами радуги великолепный Восток! Мне видится пустыня. Мне видится, что я вождь одного из арабских племен, и, одетые во все белое, мы скачем на конях лунною ночью вызволить мое сокровище из плена! И мы наставляем копья, и разгоняем врагов, и я добираюсь до палатки, где она съежилась в углу, и сажаю ее к себе в седло, и мчусь с нею прочь оттуда!.. Подумай, какая это увлекательная жизнь, Рип!
Риптон тщетно пытался разделить с ним все эти воображаемые радости.
– А потом мы вернемся домой, и я буду жить такою жизнью, как Остин, а она будет мне помогать. Прежде всего надо творить добро, Рип! А потом служить отчизне душой и сердцем. Слова эти я слышал от одного мудрого человека. Я убежден, что чего-то сумею добиться.
Будущее в глазах Ричарда было попеременно то залито солнцем, то вновь затянуто тучами. Жизнь то смыкалась вокруг него узким кольцом, то границы ее вдруг ширились и словно взлетали, открывая взгляду необозримые пространства.
Еще час тому назад он смотреть не мог на еду. Теперь он с аппетитом ужинал и принимал живое участие в похвалах, которые Алджернон расточал в адрес мисс Летиции Томсон.