Добрый десяток Стёпиных полотен был тотчас куплен отечественными магистральными банками. Сотня картин заказана за бешеные бабки фирмами, кующими счастье на выкачке родных недр.

“Народный художник”, “Певец национального возрождения” — так окрестили Стёпу масс-медиа.

Вернулась с Мальты жена Светка, посыпала голову пеплом. Прискакала с Новой Зеландии любовница Люська, лобызала Степану жилистые ноги.

Стёпа остался тверд, как скала. Он безжалостно прогнал распутниц. Тем более, его дура-жена, наводя генеральный марафет в мастерской, чуть не ухайдакала влажной тряпкой княжну Ольгу.

Оставшись в гордом уединении мастера, Стёпа писал, как угорелый. А венценосная муха умывала мордочку и глядела на художника с материнской симпатией.

4.

Денег Степа стал получать немеренно. Славы и того больше. Однажды ему муха и говорит:

— Баста! С сего дня гуляй напропалую! Чем больше накуролесишь, тем лучше!

— А как же трудовой подвиг? Подвижничество?

— Славы и шальных денег без загулов тебе никто не простит. Дай народу шанс полюбить тебя еще сильнее.

И Стёпа загулял, закуролесил, пустил дым коромыслом.

Цыгане с хмельными медведями, огнеглотатели цирка Никулина на Цветном бульваре, сексапильная певичка, лауреат конкурса Евровидения, навороченная лесбийская поп-группа в клетчатых юбках из Могилева и многие, не менее достойные, другие прошли, если не через Стёпину постель, то через его хлебосольный дом.

Единственно куда не пускал он архаровцев — это в мастерскую, где обитала его шестиногая, любезная сердцу, княгиня Ольга.

Там, перед мрачными ликами каких-то святых, стояла серебряная мисочка с молоком и платиновая тарелочка с мелко накрошенным мясом.

5.

Слух о могучих загулах Стёпы Лапина покатился по просторам российской земли.

Как теперь его только не обзывали в прессе?! И шакалом, и львом, и даже жидо-массонской мордой.

Кто-то считал его совестью нации, а кто-то шутом гороховым.

Главное, о нем говорили!

Толковали взахлеб.

Телевизионная программа “Время” помещала новости о кульбитах Стёпы перед повествованиями о президентских вояжах. “Голос Америки” назвал его наследником батьки Махно. “Голос Ирака” — шахидом, подрывающим устои неверных изнутри.

Степан на первых порах стеснялся оголтелой славы, а потом попривык и вошел во вкус. Когда средства информации замолкали о нем на пару часов, он явно тосковал и кусал ногти.

Ошеломительные гулянки изобретать стало все труднее, а тут еще муха заснула. Дело-то шло к зиме.

Ткнулась Олечка мордой перед алтарем с мясной миской, смежила очи, скрючила лапки.

Лежит словно экспонат в зоологическом музее.

Как жить дальше?

У Стёпы похолодело сердце.

6.

Гулять сразу бросил.

Без Оли скоморошествовать не было ни сил, ни желания.

Принялся за привычный труд. Сколотил подрамники, натянул холсты.

Стал живописать и чуть не взвыл с тоски. Лезут какие-то помойки, вшивые бомжи, милиционеры-оборотни, отрыгивающие зернистой икрой олигархи-живоглоты… Вся современная нечисть.

Заперся Стёпа в мастерской, никого не пускает.

Пробовал вискаря за воротник принять, но как глянет на подоконник, на сияющую светом мудрости княгиню Ольгу, так с души воротит.

Друзья, поклонники, козырные критики звонят-трезвонят, просят рассказать о текущих планах.

Опять жена Светлана и любовница Люська нарисовались.

Стёпа отключил телефон…

А потом не выдержал, яростно соскучился по люду, не будешь же вечно лицезреть распростертую муху, связался с друганами, коллегами, зазвал домой.

Те сразу бросились к новым, в помоечном стиле холстам, и пошли ахи да охи.

Гениально! Наконец-то! Фундаментально! Гоголевская шинель!

От похвал Стёпа порозовел.

Сразу жить захотелось, пить и есть, целовать упоительных женщин.

Коллегам и корешам он налил вискаря, себе — кефира.

Новые поклонники в один голос:

— Выставка в Манеже! Срочно!

8.

Выставка удалась на “ять”.

Народ, чтобы взглянуть на Лапина, готов был снести милиционеров и дубовые двери.

Критика застыла с кривой ухмылкой, а потом кувырком хвалить. “Горечь истины”. “Триумф беспощадности”. “Микеланджело нашего времени”.

Стёпа в мастерской подходил к окну и тревожно вглядывался в почивающую княгиню Ольгу.

Дело-то к апрелю. Пора проснуться…

И она воскресла!

Лениво подергала лапками, перевернулась вниз брюшком, почесала височки, потрясла жемчужными крыльями.

— Оленька! Родная! — забегал вокруг нее Стёпа. — С добрым утречком!

А муха молчит, ни гу-гу.

— Хоть полсловечка! — помертвел Степан.

Оленька взлетела, спикировала к своей мисочке, принялась подбирать крошки.

— Я тебе мясца порежу! — всполошено побежал на кухню Степан. — Поешь и заговоришь! Как же!..

Но муха не заговорила ни в апреле, ни в мае.

Наступило лето.

Чтобы не рехнуться, Степан работал как угорелый, но в какой-то нервной, синкопированной манере.

То счастливых рыбаков живописует, то горемычных бомжей с портвешком “ 777” у вокзального костра.

Слава не убывала, картины раскупались влёт, а критика его из-за эстетических шатаний нарекла русским Ван Гогом.

Стёпа ходил черный, как хохлацкая ночь.

Однажды не вытерпел, налил до верху стопарь вискаря, сделал жадный глоток, а муха Оленька спикировала ему на плечо и хрустальным голоском:

— Не пей! Давай лучше попробуем рисовать в свежей манере!

Стёпа швырнул в угол стакан, да и в озорную присядку по мастерской.

Раз-два! Раз-два!

Застоялась кровушка! Застоялась родимая!

А мы ее разгоним.

Вот так! Вот этак!..

Оленька! Очнулась, родная!

Капсула 19. ЧЁРТОВА ДЮЖИНА ТРУБОК

1.

Фантастически разбогатевший бизнесмен Павел Шелудько свою удачу связывал с вишневой, тщательно обкуренной трубкой.

Загрузишь в нее добрую жменю мексиканского табачку-самосада, пыхнешь океанским лайнером на весь кабинет, башка просветляется и мыслью крепнет. И сразу он не простой Павел Шелудько, в недавнем прошлом тамбовский пацан с задворков, а чародей, гений.

Мысли скачут, как блохи на сковородке!

Куда загнать траулер с хамсой… Где танкер по дешевке мазутом залить… Как торгашей-мешочников в Стамбул доставить…

Трубка Павлу Шелудько от отца досталась. А тому от деда, героя русско-японских морских баталий.

И, главное, на забористый запашок вишневой трубки девки набегали. Одна краше другой. Ноги! Руки! Бедра! Лодыжки! Щеки! Груди! Ах, что говорить?!

Озорные забавы Эрота держали Пашу, в его неполные сорок лет, в отличной форме. Живот с отчетливыми дольками мышц. Плечи развернуты. Тройной подбородок почти не приметен.

Но вот незадача… Посеял трубку на пляже. Гужевался там с одной фифой, Настенькой, мисс-бикини Сочи и Магадана, хватил коньячка. Вернулся домой, нет трубки. Опрометью на пляж, но и там пусто.

Пару деньков вообще не курил. И сразу бизнес пришел в смятение, съехал наискось.

Баржа с мешочниками налетела на риф. Мазут оказался низшего качества, отказывался гореть. Хамса в траулерах протухла возле мыса Доброй Надежды.

Трубка! Все дело в ней, в любимой.

Паша кинулся по элитным бутикам. Недоверчиво щупал и даже нюхал дорогостоящий товар.

Всё не то! Либо душок подозрительный. Или форма гаденькая, подрывающая авторитет бизнесмена.

Нашел зазнобу в занюханной лавчонке у порта. Старик с кривым и горбатым носом протянул ему чудо.

Трубка из дуба! С предгорий Урала!

Запах, цвет, форма…

Павел заплатил деньги, поцеловал трубку, и спрятал ее во внутренний карман жилетки, поближе к сердцу.

2.

Магия трубки из дуба не заставила ждать.

Заказы на Пашу повалили царские. Партнеры вели себя с честностью новоафонских монахов. И девку подцепил, Леночку. Не девка, а лесная ягодка!

Дубовую трубку Павел Шелудько носил теперь только в бронированном кейсе. А в нем — спутниковый маячок. Потеряет кейс, не беда, в любой точке планеты его отыщет.