— Жил-был трубочист, и было у него два сына…

20

Бесчувственные люди достигают власти, и тем большей, чем толще у них кожа. Из них выходят лучшие тираны.

«Полчаса в переулке»

В десять часов вечера в пятницу Сара отворила дверь Ланди-Вью-Хауса. Урсула вышла навстречу и, с недавних пор приученная к небольшим знакам внимания, протянула ей руку. Сара легко и без сантиментов клюнула мать в щеку.

— Как ты здесь?

Урсула могла бы ответить, что в основном была вовсе не «здесь». Могла бы сказать, что заглядывала в окна двух риэлторских компаний, но внутрь войти пока не решилась. Но трудно преодолеть давнюю отчужденность в отношениях. Сара устроилась в кресле, прихватив с собой стакан виски. На маленьком столе возле «папочкиного кресла» лежала вверх обложкой книга в бумажном переплете — здесь до приезда Сары сидела Урсула.

— Читаешь Титуса Ромни? — спросила Сара.

— Да. Неплохая вещь.

— Ма, ты подумала над тем, что мы с Хоуп рассказывали тебе про папу?

— Насчет того, что он поменял имя?

— Не просто имя. Он поменял свою жизнь. Стал другим человеком.

— Зачем мне думать об этом, Сара? Я ничего не знала. Если он действительно сделал это, то задолго до нашего знакомства.

— Но ведь и ты теперь носишь это имя.

Урсула вздохнула перед тем, как «высказать все»:

— Уже нет. Я вернула девичью фамилию. Теперь я Урсула Вик.

— Почему? — воскликнула Сара.

— Ты сама говоришь, это не мое имя, так что я не обязана его носить. Джеральд выбрал это имя — я от него отказалась. — На самом деле причина в другом, но сойдет и такое объяснение. — Пожалуй, мне тоже не помешает выпить, — добавила она.

— Я тебе налью.

До сих пор ни одна из дочерей не предлагала поухаживать за ней. Сара не забыла даже, что мать пьет только белое вино, и налила ей в бокал охлажденного.

— Ма, имя «Райан» ни о чем тебе не говорит?

— Не думаю. Ирландское имя, довольно распространенное. А что?

— Может, папа его упоминал, или писал каким-нибудь Райанам, или получал от них письма?

— Никогда. Почему вдруг, Сара?

Сара объяснила почему. Урсула изобразила интерес, хотя на самом деле не хотела ничего знать.

— В 1939 году семья переехала в Лондон, — закончила свой рассказ Сара.

— Началась война. Большинство людей пыталось эвакуироваться из Лондона.

— Они не могли. Слишком бедные. Вдову Райана позвал к себе родственник, и она приняла приглашение. Выбора у нее не было. И потом, они попали в Лондон еще до войны. Война ведь началась в сентябре, а они, наверное, переехали летом, после того как умер трубочист — то есть Райан, папочки отец.

— Если он был его отцом.

— Думаю, был. Вспомни книгу и истории, которые он нам рассказывал. Если ты вспомнишь что-то про Райанов, скажи мне, хорошо?

На этот раз встречались не в пабе, а в «Зелени», и время назначили более позднее, девять вечера. По установленным ими неписаным правилам Саре не следовало заговаривать с Адамом Фоли, а потому дальнейшие события застали ее врасплох. Едва приехав в клуб, Сара прямиком отправилась в туалет, а вскоре к ней присоединилась Рози. За это время Сара произвела в своей внешности изменения, на которые никогда прежде не решилась бы: уложила живописно всклоченные волосы гелем, накрасила губы ярко-красной помадой и втянула живот, чтобы черные кожаные брюки лучше смотрелись.

В момент нерешительности она сняла черный бархатный ошейник с золотыми шипами, но тут же надела снова, и как раз в эту минуту в туалет вошла Рози. Оглянувшись через плечо, подруга закрыла дверь и сказала Саре, что очень рада ее видеть, она боялась, что после той ссоры Сара не придет, но волноваться ей не о чем, поскольку сюда Адам Фоли не явится. Он не знает, где они собираются на этот раз, — собственно, потому-то и решили улизнуть в «Зелень», ничего ему не сообщая. Пусть Сара ни о чем не беспокоится и развлекается в свое удовольствие.

Саре пришла в голову дикая мысль помчаться в паб, но она тут же ее отбросила. В последний раз они зашли чересчур далеко, пора одуматься. Но как пережить этот вечер?

В маленьком душном помещении наверху, с тусклым освещением, как в американских барах, где к легкому запаху марихуаны примешивался аромат освежителя воздуха, Тайгер доверительно сообщил Саре, что поведение Адама всех поражает. Это было отвратительно, сказал Александр, а хуже всего то, что Адам отказался извиниться. С видом человека, который принес последние новости, Викки поведала, что, по ее мнению, Адам Фоли — самый большой грубиян на свете.

Так продолжалось некоторое время. Может, стоило выяснить заранее, что от Адама скрыли место сегодняшней встречи, думала Сара. Но ведь и в этом случае она ничего не могла бы изменить. Потом она сообразила, что ей нужно последить за собой и не пить много, ведь ей предстоит возвращаться домой сегодня в полночь, а не завтра утром. При этой мысли ей захотелось упиться в стельку.

Начались танцы, какая-то актриса выступала на сцене с шуточками о трансвеститах — по словам Рози, эта женщина изображала мужчину, который изображает женщину. Отбросив сдержанность, Сара поглощала клубный коктейль с шампанским, и тут по ступенькам поднялся Адам Фоли и подошел вплотную к их столу. Ночь выдалась холодная, он надел длинное, почти до пят, пальто.

К ее крайнему изумлению он произнес:

— Я пришел извиниться.

Повисло молчание — все внимали с безотчетным волнением.

— Прошу прощения. Я виноват. Сожалею о своем поведении. Ты меня извинишь? — Не дожидаясь ответа, он подвел итог: — Вот и хорошо. Инцидент исчерпан. Воевать не из-за чего. А теперь можно мне сесть и выпить?

Никто не отвечал. Адам придвинул к себе стакан, налил вина из стоявшей на столе бутылки. Сара, уже списавшая со счетов этот вечер, теперь дрожала от возбуждения. В его присутствии — Адам сел к ней вплотную — на нее накатывала предобморочная дурнота. Молчание нарушил Александр, спросив, не желает ли кто поесть в «Красном ангеле» или в индийском ресторанчике.

Стали обсуждать варианты, где и что можно отведать. Адам повернулся к Саре спиной. Она сидела возле квадратной колонны в стиле арт-деко, которая подпирала — или делала вид, что подпирает, — черный с золотом потолок. Не снимая пальто, Адам сел так, что задвинул Сару глубже в нишу возле колонны, отрезал ее от компании.

Еще хуже стало, когда Адам переставил свой стул так, что сиденье врезалось ей в колени. Он придавил ее к стене, Саре стало больно. Она не знала, что делать, а вокруг никто ничего не замечал. Возбуждение разгоралось сильнее оттого, что Сара не понимала, какую игру Адам затеял на этот раз. Но если она поставит себя в смешное положение, попытается выползти из своего угла или начнет взывать о помощи, все будет кончено. А вдруг он сдавит ее так, что поранит?

И тут Адам поднялся с места. Пола пальто упала Саре на лицо, толстая, душная масса твида. Вскрикнув, Сара оттолкнула Адама. Он отступил, оглянулся через плечо и «очень удивился»:

— Господи, когда ты успела забиться в этот угол?

Словно он ее не замечал. Словно она ничего собой не представляет — не женщина, не человек, пустое место. Он говорил о ней, как о собачонке, забравшейся под кровать, и на миг Сара засомневалась, показалось, будто все, что было между ними, все, что они делали вместе, ей померещилось. Это длилось всего мгновение, но обругать Адама Сара так и не смогла — слова не шли с языка.

Все отправились перекусить. Почти все. Она услышала слова Адама, ее сердце сделало сальто и с громким ударом вернулось на место.

— Значит, карри.

На лестничной площадке он отступил в сторону, пропустил вперед Рози и Викки, а потом двинулся вперед, предоставив Саре плестись в хвосте. Горло у нее пересохло и как будто распухло. Сзади на его пальто, почти на уровне пояса, остался размытый отпечаток ее красных губ. Почему этот отпечаток так волновал ее, почему сомнения только усиливали возбуждение? Никогда прежде она не задавалась такими вопросами. Если Сара и была пьяна, хмель уже выветрился, но шла она медленно, словно с трудом нащупывая ступени.