Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Алексеев сообщает: «В 1913 г. австрийцы провели целенаправленную акцию по компрометации деятельности российских и французских спецслужб в Швейцарии. /…/ Был собран материал /…/ и анонимно представлен швейцарским властям. Ларгье после суда над ним по обвинению в шпионаже выслали из Швейцарии. Судебный процесс и связь Ларгье, в том числе и с Гурко[106], подробно освещались на страницах франкоязычной печати. Обвинения австрийцев были не голословны. Действительно, Ларгье выступал в качестве агента-вербовщика и работал на Россию и Францию».[107]

Ронге, таким образом, когда фабриковал письмо, предназначенное для неизвестного шпиона в Вене, работал и над «Делом Ларгье», каковое разрешилось в сентябре-октябре 1913 года — и тоже в результате подброшенного компромата! Недолго думая, Ронге и в сфабрикованное письмо включил адрес Ларгье.

Самое существенное здесь в том, что Ронге никогда бы так не поступил, если бы еще в тот момент заподозрил, что получателем письма может оказаться полковник Редль, потому что Редль заведомо больше знал о Ларгье в 1904–1905 годах, чем сам Ронге — ниже мы это поясним более подробно.

Интересно также, что Ронге позже даже не решился воспроизвести парижский адрес, якобы указанный в письме; не был ли он просто адресом французской контрразведки?

Затем на сцене возникли новые письма: «До середины мая поступило еще два новых письма на имя г[осподи]на Никона Ницетас, так что мы могли взять наше сфабрикованное письмо обратно. Усилилась уверенность, что шпион попадет в наши сети».[108]

Так сколько же всего разных писем поступало на адрес неизвестного шпиона?

Всего таких писем оказалось, как нетрудно прикинуть, по меньшей мере четыре.

Первым был конверт, вскрытый майором Николаи в Берлине. Там содержалась крупная сумма в русских рублях и не было никакого сопроводительного письма.

Николаи счел своим долгом переправить находку коллегам в Вене: между Германией и Австро-Венгрией существовало соглашение об обмене разведданными, которое честно соблюдалось — насколько такое вообще возможно.

Можно заподозрить Николаи в маленькой невинной пакости: он, конечно, понимал, что найти и даже схватить получателя такого письма в принципе возможно (хотя тот почему-то не явился вовремя на почту в Вене, если только не правы были московские редакторы 1937 года, заподозрившие, что письмо было вскрыто в Берлине раньше — еще на пути из Айдкунена в Вену), а вот привлечь к ответственности — едва ли!

Действительно, представьте себе, что вы хватаете на почте человека, получившего в конверте кучу рублей (валюта потенциального военного противника!), но в чем же вы сможете его обвинить?

Он вам тут же расскажет замечательную историю о том, как ехал несколько месяцев или недель назад на поезде (можете проверять — он действительно находился в указанном поезде!), там ему попался странный спутник — пьяный русский купец (этого никто не подтвердит, но и опровергнуть никто не сможет!). Этот пьяница (его русского имени рассказчик вспомнить не сможет: то ли Иванов, то ли Рабинович, то ли как-то еще) приставал, предлагая сыграть в карты; пришлось согласиться во избежание худшего скандала, да и пьяница был чем-то симпатичен. Русский затем проиграл кучу денег — и расплатиться нужной суммой не смог. Однако клятвенно обещал прислать весь проигранный долг. Рассказчик в это не очень-то и поверил, но и не собирался требовать не совсем честный выигрыш — с учетом сильного опьянения проигравшего. Пришлось, однако, дать ему адрес — тут же придуманный (не свой же настоящий давать такому прохвосту!), чтобы тот мог выслать карточный долг по почте. И надо же — прислал-таки, сукин сын!

Тут, заметим, даже и объяснение того, почему адресат не приходил получать письмо раньше: не очень-то и верил в возможность присылки обещанных денег!

И что вы будете делать с таким рассказчиком?

Будь он трижды шпион, но от такого рассказа он не отступит ни на единое слово, хоть иголки ему под ногти засовывайте, потому что любой отход от такой версии — ему в страшнейший вред, а при избранной легенде он полностью неуязвим!

Можно, конечно, выдумать что-нибудь и поумнее, но и такая отмазка вполне сойдет.

Арест, разумеется, пресечет дальнейшую деятельность такого агента, но вскрыть его прежние деяния и добраться до его сообщников — задача колоссальной трудности, если не добиться признания и сотрудничества этого задержанного с дальнейшим следствием.

Все это прекрасно понимал Николаи. Понял, конечно, и Ронге.

Но отказываться от возможности поймать неизвестного шпиона или взваливать на себя почти безнадежную возню с задержанным Ронге не захотелось — да и Николаи надавил на престиж! Вот поэтому-то и родилось второе письмо, теперь уже сфабрикованное майором Ронге.

Неясно, однако, лежали ли теперь в конверте по-прежнему те же рубли. С одной стороны, менять эту деталь было абсолютно невозможно, поскольку оставалось неизвестным, чем были обусловлены и эти рубли, и их сумма: это-то и предстояло, помимо всего прочего, выяснить у получателя письма. С другой стороны, лихость, с которой Ронге сочинил текст второго письма, в котором и были упомянуты заведомо шпионские парижский и женевский адреса, заставляет подозревать, что и рубли Ронге мог сразу заменить на кроны.

Что же касается самого первого письма, то нужно сильно усомниться в том, что оно, пройдя через руки профессионалов-контрразведчиков, «благодаря неосторожному обращению с ним, было приведено в такое состояние, что адресат немедленно понял бы, что дело неладно» — как это написал Ронге.

Но частичная фальсификация здесь была просто необходима: на новом, втором по счету конверте должны были стоять отпечатки штемпелей с более свежими датами и уж заведомо должны были быть удалены печати и пометки, указывающие сначала на обратное возвращение неполученного письма, а затем и на необъяснимый его повторный приход по адресу получателя — если, конечно, все это имелось на исходном конверте.

Умельцы в Вене могли, разумеется, и сами подделать все эти штемпели, но можно было воспользоваться для этого помощью Николаи и его коллег, как о том поведал Ронге. Здесь, заметим, частичное объяснение того, почему ни Николаи, ни Ронге не привели точных дат, связанных с письмами: в этой последовательности манипуляций было легко запутаться — тем более при частичном отсутствии документации в распоряжении мемуаристов годы спустя.

Особняком стоит письмо, опубликованное Урбанским.

Как все это было проделано на самом деле — выяснится немного ниже.

Пусть теперь это второе письмо было грубейшей фальшивкой, но при этом получателя письма не спасал уже никакой рассказ о русском пьянице — и можно было на него нажать посильнее и выяснить, является ли он в действительности шпионом или сообщником шпионов.

Можно ли поверить Ронге в том, что это второе письмо не сработало так, как это было им, Ронге, задумано, а было просто изъято с почты тогда, когда уже в мае 1913 года на адрес Никона Ницетаса пришли два новых письма?

Мы позволим себе очень в этом усомниться!

Тем более, что как раз в результате получения этого второго письма на почте и могло произойти то, что оно было приведено в такое состояние, что демонстрировать его позднее кому-либо было просто невозможно: получатель вовсе не обязан был сохранять девственно невинный вид письма и конверта — особенно если после получения его ухватили за шиворот и принялись выкручивать руки!

Ведь, строго говоря, Ронге утверждает, что на почте не помнили, поступали ли раньше письма по этому адресу, но только в связи с появлением там первого письма, а не второго и последующих! Хотя и это утверждение Ронге не производит впечатления добросовестного: на Почтамте для отчетности сохранялись формуляры, подписываемые при получении писем «до востребования» (ниже это будет подробно описано) — вот они-то и давали объективную информацию о наличии прежних получателей писем по аналогичному адресу! Выходит, таким образом, что ранее по адресу Никона Ницетаса вполне определенно ничего не приходило — по крайней мере в обозримое время сохранения отчетности; иначе Ронге, проверявший это, был бы обязан упомянуть о подобной корреспонденции.

вернуться

106

Д.И. Ромейко-Гурко (1872–1945) — полковник (с февраля 1915 — генерал-майор), с апреля 1908 по август 1915 — российский военный атташе в Швейцарии, затем — на фронтах Первой Мировой и Гражданской войн. Завершал жизнь в парижской эмиграции.

вернуться

107

Алексеев М. Указ. сочин. Кн. II, с. 122–123.

вернуться

108

Ронге М. Указ. сочин. С. 71.

10
{"b":"129423","o":1}