В гостинице он распаковывает сумки, достает этюдник, коробку с красками, кисти, стоит перед окном, смотрит, о чем-то раздумывая. Вытаскивает складной походный мольберт… Но, все оставив, выходит из гостиницы и направляется к реке. В такую жару невозможно чем-то заниматься.
Скорее в воду.
Сильное солнце сразу охватывает жаром, как только вылезаешь на берег ниже по течению. Долго добираться до места. И уже изнурен солнцем. Бросается в поток прохлады, и нагретая шкура как будто шипит, выбрасывая из пор фонтанчики. Мгновенное опьянение. Солнце в камнях, хвоинках, брызгах, и мысли им пропитываются, так начинаются солнечные радения…
О! о! А! Ра, ликующий…
Ра, ликующий на небосклоне… И что там?..
Он окунался в воду с играющими камнями и позволял течению сносить себя далеко вниз, потом долго шлепал босыми ногами по горячим камням.
В гостиницу он шел вечером, слегка пошатываясь. Голова мгновениями казалась чужой. Переохладился. Или перегрелся.
Прежняя дежурная была на месте. По ее полным губам, щекам скользили блики солнца. Или даже отсветы внутреннего тепла, здоровья, желания. Он почувствовал, как вдруг подобралось, замерло это деревенское тело, задернутое сиреневой тканью с крупными розовыми узорами.
Если он сейчас что-то скажет, из его рта вырвется пламя.
И он молчит.
Но она здоровается.
Надо ответить.
Он приближается. Сочетание светлых волос и карих глаз, в которых мерцают золотинки, завораживает.
– Как ваша супруга? – спрашивает, старательно выговаривая “г”.
– А вы купались? Смотрите, река очень… – подыскивает слово, – вероломная.
Спрашивает, хотя волосы у него уже как сноп лучей и борода дымится. Что это – дежурная доброжелательность или что-то еще? Поди пойми, если у тебя гудит все иерихонскими трубами, кровь в голове. Он медлит. Что ей сказать. Попросить позировать. Написать ее плечи… Она ожидающе смотрит снизу. Или насмешливо-вопросительно. Но появляются два парня в брезентовых брюках, просоленных футболках, в кедах, обросшие туристы, сверкают зубами, говорят громко, она отвечает им улыбкой и все-таки успевает еще раз взглянуть на него.
Солнце напитало плоть протуберанцами, они переплетаются, рушатся.
Знобило сильней, в глазах вспыхивало и темнело. Разделся, накрылся двумя одеялами. Ра, ликующий…
на небосклоне. Выпивающий чашу росы.
Миродержец, диаметром около полутора миллионов километров. В нем утонут все эти острова.
…Дирижер жизни в жемчужной короне и плазменной мантии
она развевается, стекает огненным ветром в ночь.
Лижет ночь.
Окно, зеркало, стены. Густеющее небо. Потолок, пластмассовый плафон. Мычание коров. Возвращается стадо. Отбросить одно одеяло. Выпить воды. Ерунда, сейчас все пройдет.
…На Красном проспекте всюду пылали огни, это солнце отражалось в окнах кусками золота. Конечно, было жарко. Асфальт горячил ступни сквозь подошвы башмаков. Запах асфальта, гари, словно тут только что потрудились дорожные бригады. Запах асфальта, свежего горячего асфальта. Плавящиеся окна. Надо было побежать, чтобы быстрее миновать Красный проспект. Побежал. Остановился, задыхаясь. Нет, лучше попытаться свернуть, и всего-то. Он свернул к какому-то зданию. Войдя в вестибюль, увидел билетершу. Значит, это был кинотеатр. Она положила ногу на ногу, оголив спелое колено. Необходимо было ответить на ее вопросы… Но зазвонил телефон. Билетерша взяла трубку. “Вас”.
– Да?.. алло?
– …
Птичий писк в ответ, звуки царапающей лапки. Гудки.
Он хотел опустить руку на ее колено. Она засмеялась, и он увидел, что у нее прокуренные косые зубы.
Выскочил вон. В руке оказался билет. Или что?
ПАМЯТКА: Ночуя на чердаках,
утром тщательно осмотри одежду, волосы – не прилипли ли перья или голубиный помет, это сразу выдаст;
изучай лестницы, запасные выходы;
поведение кошек;
детей.
Наибольшую опасность представляют помещения без окон,
зеркала,
солнце: уже через 8 мин. после вспышки наносится удар по компасу в твоей ключице, и стрелка может указывать неверное направление.
Но и ночь обманчива:
летящая звезда может обернуться техническим агрегатом,
созвездия – россыпью светляков среди трав и корней
или огнями Красного проспекта -
Он оглянулся: все то же: горящие окна, духота; надо отыскать другое место и там свернуть. Вот здесь
Он пошел между домами. Дома уже были какие-то другие, старинные, с колоннами, обветшавшие; костлявые деревья, фонтаны – без воды, скульптуры – без голов, растрескавшиеся; звенящее стекло под ногами, солнечный свет извивался между домами, колоннами, деревьями; на зубах песок. Доносился какой-то однообразный звук. Подняв голову, увидел на углу дома железную покореженную табличку на ржавом гвозде, горячий воздух шевелил ее, и она скребла по стене. Удалось прочитать: Кр… с… кт. Черт! Ему же был дан шанс пройти все заново.
Крскт, звук таблички.
Крскт.
…Увидел в стекле звезды. Приподнял голову. Соседняя пустая кровать. Стол. На столе графин. Крскт, скрежетнула стеклянная пробка в горле. Ни капли воды. Стеклянная иерихонская роза. Нечем смочить губы, распухший язык. Если только встать и выйти, там в конце коридора, – ведь это-то не метафора из стекла или чего-нибудь другого? Быть жестче, зорче, не верить метафорам, этим восходящим потокам, которые могут быть обусловлены различными причинами: препятствиями, отклоняющими воздушную струю вверх, такими, как океанская волна, берег, склон холма или нагретое солнцем поле, отдающее свое тепло воздуху, который в результате расширяется и поднимается вверх; а если поле окружено более прохладным лесом, нагретый воздух будет подниматься в виде большого пузыря или столба; над океаном же образовываются целые группы воздушных столбов, при сильном ветре они наклоняются так, что лежат горизонтально над поверхностью воды, выталкивая вверх поток воздуха в виде гребня, и вдоль него можно скользить!
…Опустил ноги, встал, подошел к двери, дверь скрипнула, едва успел отпрянуть: мчались автомобили, сияя лобовыми стеклами, по Красному дымящемуся проспекту.
– Что с вами?
– Не знаю. Я хотел спросить, нет ли чего-нибудь. Каких-нибудь таблеток. Голова раскалывается.
– Я же говорила – это коварная речка-то.
– Это от солнца. Плывешь как будто по проспекту солнц. В Новосибирске есть…
– Так и называется?.. Проспект солнц?
– А-а, нет. Красный проспект. У меня даже мелькнула мысль такая – написать его. Но было очень жарко.
– Как “написать”?..
– То есть нарисовать, намалевать.
– А вы художник?.. У нас здесь бывают. Места-то, да? Но это еще что. Вот дальше. Там прямо живая живопись.
– Мне и здесь понравилось. Скалы как зубы. Сопки. Выразительные лица. Хотя, конечно, не полезешь же: остановитесь, попозируйте. Скажут – а, бездельники.
– Ну почему. Уж не такие мы тут непонимающие. У каждого свое дело.
– Звучит обнадеживающе. А вы?
– Чё?
– Любите живопись?..
– Да, само собой. Красиво, все как-то лучше, чище.
– Ни жары, ни мух… Мух никто почему-то не изображает. Птичек, бабочек, стрекозок. А мухи бывают красивые, перламутровые, изумрудные.
– Это вы юморите?
– Не до шуток. Когда голова полна мух. А начиналось все… гимнически.
– А ваша жена?
– Жена?
– Супруга.
– У нее отравление.
– Понимаю.
Ну так что же? Придешь ты? Я нарисую тебя Алтайской Венерой а-ля Веласкес, только зеркало маловато и может рассыпаться, если начнешь вынимать. Но его-то Венера тощеватая. А у этой представляю, какие бедра, душистые плечи.
– Вы знаете, нет ничего такого. Тут только бинт, вата, йод, ну, на всякий случай. Вот еще валидол. Сердце не болит?
– В порядке.
– А больше ничего. К жалости. Надо будет пополнить аптечку.