Я снова взглянул на соседа и увидел, что он еще не вышел из сна, забытья, мечтательности – в общем, своего странного транса.
– Сейчас выйдут, – тихо сказал он.
– Да с чего вы взяли?
– Я слился с домом в одно сущее, дал дому проникнуть в себя и стал слышать его д-дыхание, – с самым серьезным видом заявил Эраст Петрович. – Есть такая восточная м-методика. Долго рассказывать. Но с минуту назад дом начал скрипеть и покачиваться. Он г-готовится исторгнуть из себя людей.
Трудно было сразу понять, шутит Фандорин или же начал заговариваться. Я склонялся ко второму, потому что для шутки выходило слишком уж несмешно.
– Господин Фандорин, вы спите? – осторожно поинтересовался я, и в этот самый миг окна вдруг погасли.
Полминуты спустя дверь открылась, и вышли двое.
– В доме никого не осталось, он п-пуст, – медленно проговорил Фандорин, а потом внезапно схватил меня за локоть и скороговоркой прошептал. – Это Линд, Линд, Линд!
Я испуганно дернул головой и увидел, что Эраст Петрович совершенно переменился: лицо напряженное, глаза сосредоточенно прищурены.
Неужели и вправду Линд?
Один из вышедших был Почтальон – я узнал фигуру и фуражку. Второй был среднего роста, в перекинутом через плечо длинном плаще навроде альмавивы и калабрийской шляпе с низко провисающими полями.
– Второй, – шепнул Фандорин, пребольно стиснув мне локоть.
– А? Что? – растерянно пролепетал я.
– Второй вариант. Линд здесь, а заложники где-то в другом месте.
– А вы уверены, что это именно Линд?
– Никаких сомнений. Точные, скупые и в то же время изящные движения. Манера надевать шляпу. Наконец, походка. Это он.
Я спросил не без дрожи в голосе:
– Будем брать?
– Вы всё забыли, Зюкин. Брать Линда мы стали бы, если бы он вышел с заложниками, при первом варианте. А это второй. Мы следуем за доктором, он выведет нас к мальчику и Эмилии.
– А если…
Эраст Петрович снова, как давеча, зажал мне ладонью рот – человек в длинном плаще оглянулся, хотя говорили мы шепотом и услышать нас он не мог.
Я сердито оттолкнул руку Фандорина и все-таки задал свой вопрос:
– А если они идут вовсе не к заложникам?
– Время – пять минут четвертого, – ни к селу ни к городу ответил на это он.
– Я вас не о времени спрашивал, – разозлился я на его увертливость. – Вы всё время делаете из меня…
– Разве вы забыли, – перебил Фандорин, – что мы назначили доктору свидание в четыре часа утра? Если Линд хочет быть пунктуальным, ему нужно поскорее забрать пленников и успеть на п-пустырь к Петровскому дворцу.
Судя по тому, что Эраст Петрович снова стал заикаться, его напряжение несколько ослабло. И я отчего-то тоже вдруг перестал дрожать и злиться.
Едва Линд (если это и в самом деле был он) и Почтальон повернули за угол, как мы разом перемахнули через палисадник. Я мимоходом подумал, что никогда, даже в детстве, столько не лазил через заборы, как за время знакомства с господином Фандориным. Правильно говорят в народе: с кем поведешься, от того и наберешься.
– Садитесь в коляску и тихонько поезжайте за мной, – инструктировал меня на ходу Эраст Петрович. – Перед каждым углом вылезайте и осторожно в-выглядывайте. Я буду подавать вам знак – заворачивать или выждать.
Именно таким неспешным манером мы достигли бульвара, где Фандорин вдруг замахал, чтобы мы подъезжали.
– Взяли извозчика, едут к Сретенке, – сообщил он, садясь рядом со мной. – Давай, вологда, следом. Только не прижимайся.
Довольно долго мы ехали вдоль вереницы бульваров, то резво катясь под горку, то переходя на подъем. Несмотря на глухую ночную пору, улица не была пуста. По тротуару, оживленно переговариваясь, шли группки прохожих, а несколько раз нас обогнали экипажи. В Петербурге любят пошутить над Первопрестольной, которая якобы укладывается почивать с сумерек, а выходило, что это совсем неправда. В четвертом часу ночи и на Невском столько прохожих не увидишь.
Мы ехали все прямо, и повернули только один раз, перед памятником Пушкину – на большую улицу, которую я сразу узнал: Тверская. Отсюда до Петровского дворца было по прямой версты три-четыре. Тем же самым путем, только в обратном направлении, проследовал высочайший кортеж во время торжественного въезда в древнюю столицу.
На Тверской людей и колясок стало еще больше, причем все двигались в ту же сторону, что и мы.
Это показалось мне очень странным, однако думал я совсем о другом.
– Послушайте, они никуда не заезжают! – наконец, не выдержал я. – Мне кажется, они едут прямо к месту встречи!
Фандорин молчал. В тусклом свете газовых фонарей его лицо казалось белым и безжизненным.
– Может быть, у Линда все-таки остались сообщники, и заложников доставят п-прямо к условленному месту? – после изрядной паузы вымолвил он, но его всегдашний апломб куда-то подевался.
– А если их уже… – я не смог выговорить страшную мысль до конца.
Эраст Петрович ответил медленно и тихо, но так, что у меня мороз пробежал по коже:
– Тогда, по крайней мере, у нас остается Линд.
За Триумфальными воротами и Александровским вокзалом разрозненные группы прохожих слились в сплошной поток, заполонивший и мостовую – наша лошадь поневоле перешла на шаг. Правда, и коляска Линда двигалась не быстрее – я все время видел впереди, поверх опущенного кожаного фартука, два головных убора: вислую шляпу доктора и фуражку Почтальона.
– Господи, нынче ведь восемнадцатое! – Я аж подскочил на сиденье, вспомнив, что это за число. – Господин Фандорин, со встречей на пустыре ничего не получится! За всеми этими заботами я совсем забыл про коронационный календарь! На субботу, восемнадцатое мая, назначены народные гуляния напротив Петровского дворца, с угощением и раздачей памятных подарков. Какой пустырь! Там сейчас, поди, сто тысяч народу!
– Черт! – нервно выругался Фандорин. – И я этого тоже не учел. Да и не думал, что встреча состоится. Написал первое, что взбрело в голову. Непростительная оплошность!
Со всех сторон слышались возбужденные, а отчасти и нетрезвые голоса, веселый смех. Публика по большей части была самая простая. Оно и понятно – зрителей почище на дармовые пряники и сбитень на заманишь, а если и пожалуют из любопытства, то на трибуны, куда вход по билетам. В прошлую коронацию, говорят, на гуляние собралось до трехсот тысяч народу, а нынче, надо полагать, придет и еще больше. Вон, с ночи уже потянулись.
– А что, господа полицейские, правду говорят, будто кажному подорят кружку оловянную с орлом, и ажно до самых краев казенной нальют? – спросил извозчик, поворачивая к нам оживленную, круглую физиономию. Видно, и ему передалось настроение праздничной толпы.
– Стой, – приказал Эраст Петрович.
Я увидел, что пролетка Линда остановилась, хотя до поворота к Петровскому дворцу было еще порядком.
– Выходят! – воскликнул я.
Фандорин сунул ваньке ассигнацию, и мы, расталкивая неторопливых мещан, рванулись вперед.
Было темно, хоть сквозь облака и просвечивала половинка луны. Поэтому мы решились подобраться поближе, шагов на десять. На поле слева от дороги и справа, за кустами, горели костры, так что оба силуэта – один чуть повыше, второй ниже, были отчетливо видны.
– Только бы не упустить, – как заклинание, повторял я.
В эти минуты я словно забыл о его высочестве и мадемуазель Деклик. Какой-то древний, могучий инстинкт, никак не связанный с жалостью и более сильный, чем страх, заставлял сердце биться часто, но ровно. Никогда не понимал прелестей охоты, а тут вдруг подумал: верно, что-нибудь подобное испытывают гончие, когда свора рвется с поводков травить волка.
Мы шли уже в самой настоящей толчее, будто по Невскому в разгар дня. Время от времени приходилось и локтями поработать. Вперед вылез здоровенный детина из фабричных и заслонил обзор. Я кое-как подлез фабричному под локоть, протиснулся, и вдруг охнул от нестерпимого ужаса. Линд и Почтальон исчезли!
Я в отчаянии оглянулся на Фандорина. Тот вытянулся во весь рост и, по-моему, даже привстал на цыпочки, озираясь по сторонам.