| I had to become a fool, to find Atman in me again. | Я должен был стать глупцом, чтобы вновь обрести в себе Атмана. | | I had to sin, to be able to live again. | Должен был грешить, чтобы быть в состоянии начать жить сызнова. | | Where else might my path lead me to? | Куда же еще приведет меня путь мой? | | It is foolish, this path, it moves in loops, perhaps it is going around in a circle. | Он нелеп, этот путь, идет зигзагами, быть может, даже вертится в круге - но пусть. | | Let it go as it likes, I want to to take it. | Я пойду дальше по этому пути. | | Wonderfully, he felt joy rolling like waves in his chest. | Удивительно радостное чувство волновало его грудь. | | Wherever from, he asked his heart, where from did you get this happiness? | - Откуда, - спрашивал он свое сердце, - откуда в тебе это веселье? | | Might it come from that long, good sleep, which has done me so good? | Уж не от долгого ли хорошего сна, который так подкрепил меня? | | Or from the word Om, which I said? | Или от слова Ом, произнесенного мною? | | Or from the fact that I have escaped, that I have completely fled, that I am finally free again and am standing like a child under the sky? | А может быть, оттого, что я бежал, что мое бегство удалось, что я наконец свободен и стою под небом, как дитя? | | Oh how good is it to have fled, to have become free! | О, как славно то, что я бежал, что я освободился! | | How clean and beautiful is the air here, how good to breathe! | Как чист и прекрасен тут воздух, как легко дышится им! | | There, where I ran away from, there everything smelled of ointments, of spices, of wine, of excess, of sloth. | Там, откуда я бежал, все пахло притираниями, пряностями, вином, изобилием, ленью. | | How did I hate this world of the rich, of those who revel in fine food, of the gamblers! | Как я ненавидел этот мир богачей, распутников, игроков! | | How did I hate myself for staying in this terrible world for so long! | Как я ненавидел самого себя за то, что так долго оставался в этом ужасном мире! | | How did I hate myself, have deprive, poisoned, tortured myself, have made myself old and evil! | Сколько зла я сам себе причинил, как я себя ограблял, отравлял, терзал, как состарил себя, каким стал злым! | | No, never again I will, as I used to like doing so much, delude myself into thinking that Siddhartha was wise! | Нет, никогда не стану воображать, как бывало раньше, что Сиддхартха человек мудрый. | | But this one thing I have done well, this I like, this I must praise, that there is now an end to that hatred against myself, to that foolish and dreary life! | Но одно я хорошо сделал, за одно я должен похвалить себя - за то, что я перестал ненавидеть и причинять зло самому себе, что я покончил с той безумной и пустой жизнью. | | I praise you, Siddhartha, after so many years of foolishness, you have once again had an idea, have done something, have heard the bird in your chest singing and have followed it! | Хвала тебе, Сиддхартха, - после стольких лет, проведенных самым безрассудным образом, ты снова наконец напал на хорошую мысль, совершил нечто дельное: ты услыхал пение птички в своей груди и последовал ее голосу! | | Thus he praised himself, found joy in himself, listened curiously to his stomach, which was rumbling with hunger. | Так он хвалил себя, радовался своему поступку, и с любопытством прислушивался к своему желудку, ворчавшему от голода. | | He had now, so he felt, in these recent times and days, completely tasted and spit out, devoured up to the point of desperation and death, a piece of suffering, a piece of misery. | Порядочная доля страдания и муки - чувствовал он - изжита им до конца за последнее время; до отчаяния, до смерти чуть не довела его та жизнь. | | Like this, it was good. | Но теперь все обстоит отлично. | | For much longer, he could have stayed with Kamaswami, made money, wasted money, filled his stomach, and let his soul die of thirst; for much longer he could have lived in this soft, well upholstered hell, if this had not happened: the moment of complete hopelessness and despair, that most extreme moment, when he hang over the rushing waters and was ready to destroy himself. | Он мог еще долго оставаться у Камасвами, наживать деньги, расточать их, ублажать свое тело и давать своей душе погибать от жажды. Еще долго мог бы он прожить в этом покойном, так мягко выстланном аду, не случись того, что с ним было: не настань тот миг полнейшей безнадежности и отчаяния, тот страшный миг, когда он висел над рекой и готов был уничтожить себя. | | That he had felt this despair, this deep disgust, and that he had not succumbed to it, that the bird, the joyful source and voice in him was still alive after all, this was why he felt joy, this was why he laughed, this was why his face was smiling brightly under his hair which had turned gray. | Что он пережил это отчаяние, это глубочайшее отвращение и все-таки не поддался ему, что птичка - этот бодрый источник и внутренний голос - еще жива в нем - вот что так радовало его, вот чему он улыбался, вот отчего так сияло лицо его под поседевшими волосами! | | "It is good," he thought, "to get a taste of everything for oneself, which one needs to know. | - Хорошо, - думал он, - изведать самому все то, что надо знать. | | That lust for the world and riches do not belong to the good things, I have already learned as a child. | Что мирские удовольствия и богатства не к добру - это я знал еще ребенком. | | I have known it for a long time, but I have experienced only now. | Знал-то давно, да убедился лишь теперь. | | And now I know it, don't just know it in my memory, but in my eyes, in my heart, in my stomach. | И теперь я знаю это не только понаслышке, я убедился в этом собственными глазами, собственным сердцем, собственным желудком. | | Good for me, to know this!" | Благо мне, что я это знаю! | | For a long time, he pondered his transformation, listened to the bird, as it sang for joy. | Долго еще он размышлял о совершившейся в нем перемене и прислушивался к радостно распевавшей в нем птичке. | | Had not this bird died in him, had he not felt its death? | Но разве эта птичка не умерла в нем, разве он не чувствовал ее смерти? | | No, something else from within him had died, something which already for a long time had yearned to die. | Нет, что-то другое умерло в нем, нечто такое, что уже давно жаждало смерти. | | Was it not this what he used to intend to kill in his ardent years as a penitent? | Уж не то ли самое, что он когда-то, в годы своего пламенного подвижничества, хотел убить в себе? | | Was this not his self, his small, frightened, and proud self, he had wrestled with for so many years, which had defeated him again and again, which was back again after every killing, prohibited joy, felt fear? | Уж не его ли это Я, его маленькое, тревожное и гордое Я, с которым он боролся столько лет, и которое каждый раз заново одерживало над ним победу? То Я, которое после каждой попытки умерщвления снова оживало, запрещало радость, испытывало страх? | | Was it not this, which today had finally come to its death, here in the forest, by this lovely river? | Уж не оно-то ли наконец умерло сегодня, вот здесь, в лесу, у этой прелестной реки? | | Was it not due to this death, that he was now like a child, so full of trust, so without fear, so full of joy? | И не потому ли, что оно умерло, он чувствовал себя сегодня, как дитя, был так полон доверия, радости, так чужд страху? | | Now Siddhartha also got some idea of why he had fought this self in vain as a Brahman, as a penitent. | Теперь только стал Сиддхартха догадываться, почему, будучи брахманом и подвижником, он тщетно боролся с этим Я. | | Too much knowledge had held him back, too many holy verses, too many sacrificial rules, to much self-castigation, so much doing and striving for that goal! | В этой борьбе его чрезмерное знание - слишком много он заучил священных стихов и правил для жертвоприношений, - чрезмерное самоистязание и усердие только были ему помехой. | | Full of arrogance, he had been, always the smartest, always working the most, always one step ahead of all others, always the knowing and spiritual one, always the priest or wise one. | Он был тогда полон высокомерия - ведь он всегда был самый умный, самый старательный, всегда на шаг впереди всех, всегда в нем преобладало духовное начало, всегда в нем чувствовался священник или мудрец. | | Into being a priest, into this arrogance, into this spirituality, his self had retreated, there it sat firmly and grew, while he thought he would kill it by fasting and penance. | В это-то священничество, в это-то высокомерие и духовность и заползло его Я, там оно засело крепко и росло, в то время, как он воображал, что умерщвляет его постом и покаянием. | | Now he saw it and saw that the secret voice had been right, that no teacher would ever have been able to bring about his salvation. | Теперь он убедился, что прав был тот внутренний голос, который говорил ему, что никакой учитель не приведет его к искуплению. | | Therefore, he had to go out into the world, lose himself to lust and power, to woman and money, had to become a merchant, a dice-gambler, a drinker, and a greedy person, until the priest and Samana in him was dead. | Оттого-то он и должен был уйти в мир, расточать свои силы на наслаждения и власть, на женщин и деньги, должен был стать торгашом, игроком в кости, пьяницей и корыстолюбцем, пока не умер в нем священник и монах. | | Therefore, he had to continue bearing these ugly years, bearing the disgust, the teachings, the pointlessness of a dreary and wasted life up to the end, up to bitter despair, until Siddhartha the lustful, Siddhartha the greedy could also die. | Оттого-то он и должен был влачить годами это безобразное существование, выносить с омерзением пустоту и бессмысленность загубленной жизни, выносить до конца, до горького отчаяния, пока не умер в нем Сиддхартха-кутила, Сиддхартха-корыстолюбец. | | He had died, a new Siddhartha had woken up from the sleep. | Он умер наконец! Новый Сиддхартха проснулся после того сна. | | He would also grow old, he would also eventually have to die, mortal was Siddhartha, mortal was every physical form. | И этот Сиддхартха в свою очередь состарится, и этот когда-нибудь должен будет умереть. Бренным созданием был Сиддхартха, бренными были все создания в мире. | | But today he was young, was a child, the new Siddhartha, and was full of joy. | Но сегодня этот новый Сиддхартха был молод, был как дитя, сегодня он полон был радости. | |
