| | | |  |
Женщину нельзя перевоспитать. Она может только, как морская волна, разбиться о скалу, под названием " настоящий мужчина " и успокоиться.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
«Настоящую женщину можно сразу узнать по ее непокорности модному стандарту, она носит лишь то, что ей идет.»
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Истинная женщина — это космос состояний, это бездна эмоций, это сама история. Хочешь стать историей? Тогда нужно быть собой!
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Только баран любит овцу за внешность, волк же за содержание.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Глубину колодца, как и глубину души, можно измерить брошенным туда камнем.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Когда хочешь писать женщине......обмакни перо в радугу и стряхни пыль с крыльев бабочки.»
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
в такую ночь стреляются поэты и потирают руки подлецы...........
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
— Какая твоя мечта?
— Что-бы меня кто-то поцеловал под дождем... А твоя?
— Что-бы начался дождь!»
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Простите за то, что моя книга "Наша судьба" находится в незаконченном форме. В таком виде я не могу выложить ее на сайте. У меня очень много работы, я занята еще одной книгой. Надеюсь, вы поймете меня и не забросите чтение моих книг. Я очень сильно стараюсь для вас. Как только смогу выложить новые главы для вас, я сделаю это. 
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
счастье - это когда ваши желания в шоке от ваших возможностей
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Интервью с дочерью Беллы Ахмадулиной Елизаветой Кулиевой: "Не поддается счету тот, кто – один".
10 апреля – первый день рождения Беллы Ахмадулиной, отмечаемый без нее. После ее ухода. Поэту, которому «с небес диктовали задачу», исполнилось бы 74. Год назад, примерно в это же время мы условились с Беллой Ахатовной сделать книгу бесед. Из-за проблем с глазами Ахмадулина давно не писала, а рассказать – о, рассказать было о чем! Она была полна энтузиазма, в замечательной форме. В нетерпении по телефону принималась говорить о том, что предназначалось для книги. Потом заболела… Теперь представляется особенно драгоценным все, что связано с именем Ахмадулиной. В Лизе Кулиевой не сразу бросается в глаза недерзкое сходство с мамой. Но – какой-то поворот головы, вдруг та же модуляция голоса, смех – и на мгновение перед тобой словно Белла, не повторенная (кто бы посмел на это посягнуть!), но передавшая младшей дочери то, что сама называла «метой нашего единства». Сегодня Елизавета Кулиева в эксклюзивном интервью «НГ» рассказывает, какой была их с сестрой Анной мама в жизни.
– Несколько лет назад в интервью журналу, который мы издавали, Белла Ахатовна назвала свою любовь к вам кроткой и добавила, что, кроме этого чувства, больше ни в чем вам не содействует. Насколько это много – кроткая любовь Беллы Ахмадулиной?
– Попытаюсь объяснить, что такое, по моим ощущениям, кроткая любовь в мамином понимании. В детстве сама она пострадала от удушающей любви, которая свойственна многим родителям. Это такой переизбыток чувств, подавляющий чрезмерной опекой. Бабушка была очень энергичным, волевым человеком. Вероятно, ее желание проникнуть во все закоулки существования дочери пугало маму, особенно если учесть необычность ее натуры, тонкость психики, потребность побыть наедине со своими мыслями.
Маме не хватало личного пространства, она ощущала повышенную заботу как зло. Поэтому всегда боялась наседать на нас со своей любовью, старалась дать детям больше воздуха. В ее случае кроткая любовь подразумевала очень сильные чувства, но при минимуме явного пригляда. Мама совершенно осознанно, четко формулируя для себя, предоставила нам немалую свободу.
– И вслух говорила это?
– Напрямую – нет. Никогда не сетовала: в детстве меня запрессовали… Но по ее поведению, привычкам, по тому, как ценила собственное уединение, уважала наше, вообще любого человека, это можно было понять.
А «содействовала – не содействовала» – отдельная тема. Мы с Аней, сестрой, росли в специфической атмосфере. Дача в поселке писателей, литераторский дом у метро «Аэропорт»… Повсюду нас окружали хнычущие, избалованные, несамостоятельные «писательские детишки». Я уже в детстве со взрослым сарказмом их так называла, подцепив выражение от мамы. Вот это – неприятие всякого блата, связей, использования известности родителей – она не раз артикулировала. Ей казалось стыдным «поступать» детей в институт, как-то пристраивать. Нельзя, нельзя, нельзя. Мама была абсолютно права. Мы сами решали, кем будем, сами разбирались со своими институтами. Сейчас я даже горжусь, что никогда не цеплялась за мамино имя.
– Мысль о «присмотре небес» за собой не раз возникала в стихах Беллы Ахмадулиной. Как вы думаете, сейчас она сама с небес хранит вас? Оберегает от разных напастей «двух девочек, замаранных малиной»?
– Мы с сестрой обе верующие, хотя по-разному. Аня склонна к православию, мне ближе индуизм. Я скорее поверю в реинкарнацию, чем в то, что мама смотрит на нас с небес. Нет, я не представляю, что она сидит где-то на облаке. По-моему, после смерти человек перестает быть собой, но остается его энергетика. Все, наверное, остается, перетекая в какое-то иное качество.
– Что для вас означает физическое отсутствие мамы – вне зависимости от того, что она великий поэт? Или все так сплетено, что даже для вас одно от другого не отделимо?
– Прошло всего несколько месяцев, как мамы не стало, и сейчас мы просто ощущаем на месте сердца зияющую дыру. Мне кажется, минует еще полгода-год и я пойму: мама во всем, что в мире, вокруг. Почувствую ее перетекание в меня, в Аньку, в каждую окружающую вещь… Так будет. Пока же ее физическое отсутствие – провал, огромная пустота. А то, что мама – большой поэт, так мы с детства хорошо научились отделять одно от другого. Я и Аня чувствуем себя не детьми великого поэта, а детьми своей мамы. И при этом знаем, что она – великий поэт. Для нас это совершенно не сплетено. Да и глупо было бы жить, постоянно держа в голове, что ты типа… наследный принц.
Я была маленькой (лет шести или семи), когда после поэтического вечера в громадном зале ко мне подбежала незнакомая женщина с выпученными глазами и прокричала: «Ты знаешь, что твоя мама великая?!» Я не поняла, чего она от меня хочет, но инстинктивно уловила тут некую тайну, даже драматизм. Впервые люди косвенно донесли до моего сознания: мама принадлежит не только нам с Аней. Безусловно, я видела: она стоит на сцене, произносит красивые, непонятные слова, слышала восхищенные аплодисменты, однако не умела сопрячь все это с откуда-то выскочившей чужой тетей. Не умела и все-таки испугалась: что-то способно украсть у нас маму.
Своеобразным подтверждением служит история, которую на днях мне напомнила Аня Фейгина, дочь художника Моисея Фейгина. Она нам как близкая родственница – в детстве часто оставляли с ней. Примерно в тот же промежуток времени я спросила Аню: «А ты известная?» Она решила, что меня успела испортить громкая ахмадулинская слава. Ответила: «Вот ты меня знаешь? А Анечка? А Белла?» Я кивала. «Ну, значит, известная». То есть она восприняла мое любопытство как неправильное, обидное. Но теперь понимаю, что я имела в виду другое. Видимо, обеспокоилась, заподозрив: вдруг и Аня Фейгина известная? Тогда ее тоже могут украсть?
Ваш вопрос, если вникнуть, одновременно концептуальный и очень личный. Мы как раз ночью с сестрой обсуждали что-то подобное. Не знаю, как у детей других знаменитостей; у нас, определенно, на первом месте – мама. В день похорон некоторые люди, подходя ко мне, произносили: «Лизочка, соболезнуем. Ушел гениальный поэт». При чем здесь поэт? Я маму потеряла. Белла Ахмадулина останется в русской литературе. А мамы уже не будет.
– Свои последние месяцы Белла Ахатовна провела с вами в Переделкине на старой писательской даче. Вы узнали о ней что-то, чего не знали прежде? Сделали маленькие запоздалые открытия о ее характере, натуре, вообще-то не поддающейся разгадке?
– Каких-то особых открытий, пожалуй, не было. Все-таки мы с мамой знакомы 37 лет. (Смеется.) В начале лета мама себя неважно почувствовала. После больницы мы решили, что лучше всего ей будет на даче. Целый день мама проводила с Катей, женщиной, помогавшей в доме. Ежедневно из Москвы приезжали дядя Боря (Борис Мессерер. – «НГ») и Аня. Мы с Володей, моим мужем, возвращались с работы часов в девять. Мама терпеливо ждала вечера. Момента, когда все соберутся на веранде за столом. В ушах звучит ее голос, то, как она церемонно произносит: «Мы будем ужинать?», «Что у нас на ужин?» На самом деле ели мы с Володей мясо, какой-нибудь салат, пили вино… А мама смотрела на нас и в лучшем случае потягивала пионерский кисель. У нее была диета.
Разумеется, ритуал соблюдался в незатянувшийся счастливый период, когда, казалось, ее здоровье идет на поправку. Мама шутила, дурачилась за столом, нежно предлагала: «Давайте дразнить Володю». Вы ведь знаете, она в значительной степени была артистом, считала, что человек – это театр для других, и теперь – два часа до отбоя в 23.00 – вдохновенно выступала со сцены, наслаждалась тем, что опять в центре внимания. Она жила в художественном мире, культурный контекст был ее реальностью, средой обитания, а мы, сидящие за столом, являлись больше людьми иной, современной стилистики. Непередаваемые мамины монологи в столь насыщенном, концентрированном виде были почти передозировкой. Даже я, о многом слышавшая прежде, была изумлена этими тоннами информации.
Последний, о ком она рассказывала за два дня до смерти, был Кирилл Ласкари, известный питерский хореограф. Я мельком обронила, что накануне виделась с его сыном, тоже Кирой. Мы дружим. Мама вдруг ожила, стала вспоминать, как Кира был маленьким, как она с дядей Борей гостила у Ласкари в Ленинграде. Этот город постоянно фигурировал в маминых разговорах. У них в Питере – уйма друзей. В одного – врача-отоларинголога Алика Левина – мы все были прямо влюблены. Такой элегантный господин с трубкой. Мама называла его «доктор ухо-горло-ноги», потому что Алик обожал мюзик-холл, и его жена Наташа в нем танцевала. А больница имени Ленина, где Алик работал, смешно именовалась «больницей имени Левина».
Вы спрашивали про открытия, которые я для себя сделала. Не знаю, как назвать эту черту… Непосредственность? Товарищеская отзывчивость? Жизнелюбие? Вроде все это для меня не являлось новостью. Но я была почти растеряна, услышав, как мама, уже совсем слабая, разговаривала по телефону с Азариком (Азарий Плисецкий – брат Майи Плисецкой и двоюродный брат Бориса Мессерера. – «НГ»). Азарик работает в школе-студии Бежара в Лозанне. Во время маминой болезни он с Михаилом Барышниковым совершал турне по Южной Америке и буквально через день звонил. Мама очень любила Азарика, его бодрые звонки с подробными отчетами о поездке просто продлевали ей жизнь. Незадолго до маминой смерти Азарик позвонил, стал описывать: он сейчас в белых штанах, сидит под пальмой, солнце бьет в глаза, они пьют кофе… И мама, которой плохо, развеселилась, радовалась, словно сама наслаждается этой экзотикой… Приехав на похороны, Азарий заметил: «Белла разрешала нам делать вид, будто она не знает…» Очевидно, так и было.
Как-то Азарик сказал маме, что Барышников передает ей привет и слова восхищения. Она так забавно отреагировала: «Удивительно, я думала, он меня не помнит». Как это ни покажется странным, на каком-то этапе она действительно стала чувствовать себя немножко забытой. Из-за проблем со зрением не писала: не умела сочинять «в уме» – творческий процесс был накрепко связан с рукой, авторучкой. Мама не жаловалась, но из обрывков фраз нельзя было не понять, что грустит по публичности, от которой прежде уставала. И серьезно размышляет о своем значении в литературе.
Еще об открытиях. Или не открытиях? Маму побаивались за ее проницательность. Считалось, что она, подобно рентгену, видит людей насквозь. У мамы существовало определение: «доброкачественный человек». «Недоброкачественных» она раскусывала, как ясновидящая. Я всегда удивлялась, что зоркость, чутье в ней непостижимым образом сочетаются с простодушием. Не подозревала только его масштабов. В последние месяцы, когда мы тесно соприкасались, мамина обезоруживающая доверчивость меня на каждом шагу прямо-таки сражала.
Обычно все зависело от ее отношения к человеку. Если она была к нему расположена, то доверяла восторженно, безгранично. Если же возникало негативное отношение (причем часто необъективное, необъяснимое), тогда – абсолютнейшая неприязнь. Она не грубила – хотя и резкость позволяла себе, сталкиваясь с негодяями. Но мама делала отчужденное, мрачное лицо, как бы выражающее: мне с вами так скучно. Слово «скучно» было определяющим в ее отношении к немалой части человечества. Это не значит, что она кого-то презирала. Просто не находила точек соприкосновения…
– Вряд ли вы робели перед мамиными знаменитыми друзьями, рядом с которыми росли. Но сама Белла Ахатовна, застенчиво (или надменно) предпочитающая «отстраненное обожание» великих – Пастернака, Ахматовой, возможно, считала, что детям полагается сидеть тихонько и впитывать. Мама поощряла ваше присутствие при разговорах завсегдатаев дома?
– Специально нас с Анькой не приглашали: давайте побудьте со взрослыми. Но и никаких «тихонько» с маминой стороны не звучало. В комнате, где мы разговариваем, устраивались огромнейшие собрания. Аксенов, Войнович, Вознесенский, Рейн, Окуджава… Дым стоял коромыслом. Мама иногда отгоняла его рукой: плохо для детей… Нас не принуждали слушать, сидеть. Когда кто-то обращал на нас внимание, хотел развлечь, поиграть, мама была довольна. Когда нам с Анькой надоедало, мы вставали и уходили гулять…
В Переделкино, как правило, приезжали по выходным и на каникулы. А жили на Черняховского. С няней, к которой относились, как к бабушке. Мама большую часть времени проводила у дяди Бори на Поварской. Ясно, мы скучали, хотелось чаще быть вместе, но так получилось. Контакт все-таки оставался постоянным. Мы подолгу застревали в знаменитой мастерской. При нас там собирались участники «Метрополя». Конечно, толком мы мало что понимали, но замечали удовольствие взрослых от работы, их подъем. Наблюдали и то, что произошло вслед за выходом журнала. Точнее, даже не наблюдали – почувствовали на себе. Люди, которые мне нравились, и их дети, с которыми была не разлей вода, исчезли, испарились. Войновича выкинули из страны, Аксенова вынудили не вернуться. Для меня происходившее стало настоящей детской травмой. Я очень дружила с Олей Войнович и Ваней – внуком Майи Аксеновой. Не забуду ощущение ужасной потерянности. Никак не вмещалось в голове: почему их нет, почему больше не приедут, почему я их никогда не увижу, почему нельзя общаться, звонить?
Каким образом нам все объясняли? Не представляю. Я чувствовала, что у мамы появился за нас с Анькой страх. Ведь уехавшим, как потом узнали, угрожали, их шантажировали: побойтесь за детей… Мама старательно ограждала нас от прямолинейных формулировок. Не хотела втягивать в ранний конфликт с социумом. Никогда не слышала от нее, например, что пионеры – г...но. Но мы отчего-то не сомневались: именно так считает. В начале 80-х предупреждающе звучало ее: «Не надо, не надо при детях». Видимо, опасалась за детскую психику, боялась раздвоенности: каково это, когда в школе об СССР говорят одно, а в реальной жизни происходит другое – из страны выталкивают замечательных людей?
– Белла Ахатовна следила за тем, как вы учитесь? Чем занимаетесь?
– Она даже изредка (смеется) подписывала мой дневник. Я его предпочитала не демонстрировать, потому что училась плохо. Зато сестра – хорошо. Мне ее в школе ставили в пример, и это страшно злило. Я росла жутко расхристанной, прогуливала занятия, не делала уроки, к школе относилась безобразно. Но мама меня не только не ругала – можно сказать, сознательно попустительствовала. Сколько раз я приезжала в выходные на дачу и оставалась до вторника. Мама писала классному руководителю записки, что я заболела. Ей хотелось, чтобы мы подольше побыли с ней, погуляли. Она нисколько не сомневалась, что такой невинной ложью нас не испортишь.
Единственный, кто в семье мог напустить строгость, – это дядя Боря. В детстве он был для нас авторитетом. Под его воздействием я посещала художественную школу, он со мной занимался, мотался на экзамены. Но я слишком ленива, чтобы монотонно работать, день за днем пачкаться в глине, краске. Меня тянуло то писать, то рисовать. Сейчас тот хороший период в моей жизни, когда могу одновременно заниматься и тем и другим. Я – арт-директор в старейшем русском рекламном агентстве «Бегемот», руковожу творческим процессом: вместе с копирайтерами и дизайнерами мы придумываем рекламу. А Анька после школы поступила в полиграфический институт – на художественное отделение. Так что мы обе отчасти пошли по стопам отчима. Дядя Боря перманентно пытался сделать нас дисциплинированными, лет с трех (спасибо ему) заставлял есть с ножом и вилкой. Он как раз внушал, чтобы мы не встревали в разговоры гостей, не перебивали взрослых, короче – вели себя вменяемо.
Как-то летом родители уехали в Ленинград. Мне было девять, сестре – четырнадцать. Нас оставили с Анель Алексеевной, мамой дяди Бори. Случилось бурное столкновение двух реальностей: отчаянно вольготной и другой – когда детей кормят по расписанию и вовремя укладывают спать. Анель Алексеевна, образцовая мать и чрезвычайно организованный человек, забила тревогу из-за того, что мы не пришли домой в девять часов. Мы не могли понять, в чем проблема. Мама очень рано объяснила нам, что нельзя совать пальцы в розетку, перебегать дорогу перед машиной и электричкой. Мы все уяснили. К чему лишний контроль? В знак протеста высыпали пачку соли в суп, который Анель Алексеевна сварила. Сейчас сознаю, что мы были жестокими детьми: Анель о нас заботилась, старалась изо всех сил. Последствий проступок не имел, хотя мама, вероятно, узнала.
Ее позиция, что нельзя мучить детей, что любое принуждение негуманно, оставалась незыблемой. В преддверии холодов мы зашли с мамой в комиссионку у метро «Аэропорт» в поисках дефицитных сапог. Высокая степень свободы привела к комичной ситуации. Я выбрала себе сапоги огромного размера. Они были изумительно красивыми. Но так велики! Мама, одевавшаяся неизменно элегантно, попыталась отговорить меня от дикой покупки, однако я настаивала, и она сдалась, не стала дожимать. (Смеется.)
Мама предоставляла нам свободу не в силу своей безалаберности или занятости – намеренно. Нам с ней крупно повезло, больше всех на свете. Она была хорошим воспитателем, направляя нас, может, и не совсем традиционными способами, но я не хотела бы оказаться на месте человека, которого воспитывали традиционно. Да, мама не интересовалась моими оценками, не помогала с уроками. Не настаивала: обязательно надо прочесть то-то и то-то… Но она дала правильное отношение к литературе. Я начала писать стихи, едва узнав буквы – в школу еще не пошла. С четвертого класса стала заниматься в литературной студии, побеждала в детских конкурсах. Происходило все как будто помимо мамы. Но кто бы сомневался: явно под ее влиянием. Мне кажется, родившись, я уже знала: литература – это здорово. В воздухе носились имена: Цветаева, Пушкин, Ахматова… Лет в десять заторопилась: надо срочно читать Гоголя, безумно интересно.
Кстати, о Гоголе. Когда мы с моей однокурсницей по Литинституту и близкой подругой Таней Семилякиной подрядились сочинять повести для девочек в издательстве «Росмэн» и взяли псевдоним Сестры Воробей, меня долго терзало: в голове вертелось – Елизавета Воробей, Елизавета Воробей… Откуда это имя? Зашла к маме, спросила ее. Мгновенная реакция! «Не Елизавета, а Елизаветъ. Ты забыла, как Собакевич хотел всучить Чичикову Елизаветъ Воробей, выдавая крепостную за мужчину?» А ведь мама перечитывала Гоголя за много лет до меня. У нее была мощная память. Не зря же свои стихи читала наизусть километрами.
А то, что можно не учить математику, практически – разрешено, тоже витало в воздухе. Непедагогично? Безответственно? Но, с другой стороны, что я от этого потеряла? Сама мама не единожды сетовала, что не может мелочь сосчитать в магазине, разобраться со сдачей. Но я-то знаю, ее мысли были заняты другим, она не хотела вникать в ерунду, сосредотачиваться на копейках. Мама была рациональным человеком, с математическим, как ни парадоксально, складом ума. Интеллект вполне позволял ей заняться высшей математикой.
При кажущейся отстраненности она была очень-очень разумна и позитивна. Некоторые знакомые предполагали, что ей будет не по душе мое решение поступать в Литинститут, из которого ее исключили за отказ вписаться в травлю Пастернака. Но мама всегда иронизировала над людьми, испытывающими на себе власть прошлого. Утверждала, что глупо жить воспоминаниями, когда можно жить сегодняшним днем. Сводить счеты с Литературным институтом, где когда-то была удушающая атмосфера или, как она говорила, «коммунистическая дурь»? Зачем?
– В общем, воспитательный процесс, пущенный или не пущенный на самотек, имел место. Чему еще вы научились у мамы?
– Я страдаю патологической аккуратностью – определенно в маму. И Анька не терпит бардака. Мама любила порядок. Идеальный порядок. На столе никогда не было завалов, вороха бумаг. Лишь лампа или свеча, ручка и стопка страниц, исписанных с одной стороны. Мама сочиняла на листах А4. Это было непременное требование к жизни. В конце 80-х, когда не только хорошая бумага – трусы и мыло пропали, друзья заказали для мамы у переплетчика большую толстую книгу в твердой обложке с пустыми страницами. В итоге ей стал пользоваться кто угодно, но не она. Сначала я сочинила свою первую сказку и нарисовала иллюстрации. Затем в тетради появилось несколько наших общих с мамой смешных стихотворений. В одну осеннюю ночь на даче мы с ней придумали историю про Пугливое Пугало. Мама рассказала ее Евгению Попову. Он решил сказку продолжить и записал в книгу. Родилась традиция: в книгу начали писать все, кто приходил в дом, – Андрей Битов, Виктор Ерофеев, еще кто-то…
Вот я размышляю: что нас трех объединяет? Мы все разные – мама, Аня, я. Однако есть семейная черта, она не... бац, генетически передана, мама нас так воспитала, что мы не способны на подлость. И я, и сестра не умеем плести интриги, кляузничать. На работе мне проще прямо врезать, чем действовать втихаря… Не было, чтобы мама, допустим, сказала: «Садитесь, девочки, я объясню вам, что такое хорошо и что такое плохо». Никогда – в назидательной форме, никогда – нотации, но все, что она произносила, было про это: человек обязан быть честным, великодушным; жадность, трусость, тщеславие отвратительны. Под «доброкачественностью» подразумевались открытость, неспособность на предательство, умение сострадать. То есть она нас конкретно воспитывала. В том числе упоминая о ситуациях и собственных поступках, когда проявляла эти черты.
Что еще мы точно взяли от мамы, так это хорошее отношение к собакам. Давным-давно зимой на даче она ежедневно или через день варила огромную лохань, кидая туда все, что имелось под рукой: кости, хлеб, крупу. Гигантский чан водружался на санки, она их тащила, а мы, маленькие, с мисками плелись следом в мороз с улицы Довженко на улицу Ленина, где обретались бездомные собаки. Аня восприняла невербализованный мамин наказ как призыв к действию: иди и спасай! У нее свои две собаки, при этом каких-то чужих везет в ветлечебницу, пристраивает по знакомым. Я тоже жалею животных, но сейчас у меня только кошка. Во время маминой болезни ее прозвали (маму это потешало) «маменькина кошка» за то, что ластилась, подлизывалась к ней и чуть что бегала жаловаться.
Испытывая слабость, мама не отпускала от себя старого игрушечного мишку. Сколько себя знаю, он существовал. Ребенком мама с ним играла, даже взяла в эвакуацию и привезла назад. Когда мы появились, мишка достался нам. Увидев его на даче, мама обрадовалась, стала ощупывать. Он вполне сохранный, только внутри все шуршит. Мама то и дело ласково гладила стеклянные пуговки и своим непередаваемым голосом произносила: «Ох, как я помню эти глазки!»
– Вам доводилось видеть, как Белла Ахатовна пишет?
– Мама не писала, находясь в одной комнате с нами. Это было бы неестественно. Но один-единственный раз так вышло. Мы вдвоем больше месяца отдыхали в Ольгине под Ленинградом. В мотеле не оказалось других номеров, нам дали двухместный. Тогда-то я видела: мама садилась вечером за стол и всю ночь работала. Я засыпала – она пишет, просыпалась – тоже пишет… Однако я меньше всего заморачивалась тем, что являюсь свидетелем таинства. Мне было 11, при мотеле держали конюшню, и лошади – это все, что в то лето меня интересовало.
– Белла Ахатовна отличалась беззаботностью в финансовых вопросах, сорила гонорарами, когда они появлялись. Конечно, в периоды безденежья ее выручал «дивный выбор всевышних щедрот: ямб, хорей, амфибрахий, анапест и дактиль». Но хватало ли этого набора на прозаический суп?
– У мамы, правда, бывали плохие времена: ей мешали работать, не давали печататься. Она сталкивалась с большими финансовыми трудностями. Однако нам с сестрой скорее надеть было нечего – мы быстро росли. Холодильник же никогда не пустовал. Тут мама как-то исхитрялась обеспечить нам сытое детство… А в целом бытовую неприспособленность она в себе даже культивировала. Такое требование к ней предъявлял талант. При первой возможности мама освобождала себя от решения материальных проблем, расчищая территорию для интенсивной внутренней жизни. Отказывалась от обременительной «опции».
– На Востоке есть пословица: «Даже черная ворона говорит вороненку: «Беленький ты мой». У вас в семье – наоборот. Сознавая свою непохожесть, Белла Ахатовна ассоциировала себя с белой вороной и горевала, что дети – в нее. «Непоправима и невероятна/ в их лицах мета нашего единства». Вы тоже думаете, что в маму «другие», и это трудно, с этим приходится жить?
– Тот факт, что в детстве я отчаянно пыталась доказать: ничем не отличаюсь от ровесников, есть – отчасти – утвердительный ответ. Довольно долго власть относилась к маме чуть ли не как к врагу народа. Нас в это не посвящали, но мы не были слепыми. Улавливали мамину странность, отстраненность, неприспособленность, знали, что она с определенной долей трагизма проецирует это на нас. Такая почва не могла быть неблагодатной для комплексов. Тупость: из-за них я даже стеснялась оглушительной маминой славы, громкой фамилии. Вопрос «А правда, что твоя мама Белла Ахмадулина?» меня напрягал. Маме принадлежат строчки: «Не поддается счету тот, кто – один». Она посвятила их Павлу Антокольскому, но это, безусловно, и о себе. Однако бесценность единичности понимаешь взрослея. Подростком же так хочется быть как все. Пойдя в школу, я завидовала другим детям: они такие простые, клевые, не захотят со мной дружить. Но они все захотели. Наше несходство, видимо, замечали только мы.
Все это в прошлом. Если человек вовремя не избавляется от детской (завышенной или заниженной) самооценки, он не может повзрослеть. Мы же взрослели быстро. Общеизвестно: все гении – дети. А раз ваша мама – ребенок, вы становитесь его родителями, которые не имеют права быть «другими». Они должны прочно стоять на ногах. Наверное, когда-то мы тоже были неприспособленными, пропускали лезущих без очереди, не могли за себя постоять. Но жизнь предъявила к нам свои требования, и сейчас, я думаю, мы не теряемся перед вызовами. Мы земные. При этом – умные, клевые, возможно, талантливые… Но мы не мама. У нас нет такого ошеломляющего дара, как у нее. Она человек абсолютно другого порядка. Гений. И было бы нелепым, не обладая маминым даром, быть «другими».
– Знаменитое «Всё более я пред людьми безгрешна,/ всё более я пред детьми виновна», написанное, когда вы были совсем маленькими, Белла Ахатовна как-то объясняла вам, повзрослевшим?
– Мама в разной форме давала нам понять, что ощущает себя виноватой. Она то горестно, то шутливо вздыхала: «Бедные, бедные дети!» (Смеется.) Это случалось и когда мы стали большими, самостоятельными… Где-то глубоко в ней жила установка, что материнство важнее всего на свете. А так как дар ненасытно требовал ее безраздельно, велел не отвлекаться, она корила себя за то, что обделяет нас вниманием.
Я не считаю мамино чувство вины оправданным. К ней нельзя подходить с общепринятыми мерками, как если бы была учительницей или бухгалтером. Насколько могла, мама вникала в нашу жизнь, следила за успехами. Ее восхищало, что я тяжело и много работаю. Когда, не выдержав марафона в издательстве «Росмэн», я сошла с дистанции, она стала робко надеяться, что займусь серьезной поэзией. Спрашивала: «Но ты пишешь? Пишешь?» Тут надо еще понимать подтекст. Писать – для мамы было высшим благом, все равно что для гурмана вкусно поесть, выпить отличного вина. Ее «ты пишешь?» равнозначно беспокойству обычной матери: «Ты сыта? Ты поела?» Однако и здесь мама не проявляла «опеки жгучей». Кротко – возвращаясь к началу разговора – надеялась, что у меня такая же потребность писать, как у нее. Но я сейчас почти не пишу стихов. Все разбираюсь в себе. (Смеется.) Принялась за прозу.
Была ли между нами доверительность, какая нередко возникает между мамой и девочками? Нет. Мы с Анькой ограждали ее от ненужных подробностей, не грузили своими проблемами. Безусловно, пока мама была относительно здоровой, мы не являли собой слишком уж трепетных, заботливых детей. Но мы всегда ее берегли. Так в семье было принято. Впрочем, мама видела насквозь... В разгар последнего экономического кризиса рекламная индустрия здорово пострадала. Для работающих в ней наступил непростой период. И тут мамин звонок: «У тебя нет денег, я знаю». – «Что ты? Есть. У меня все замечательно». – «Не надо обманывать. Приезжай и возьми». Как она учуяла? Явно же не ориентировалась в том, что рекламный бизнес едва не накрылся медным тазом…
– Почему-то кажется, что сколько бы ни было разных нюансов в вашей жизни, одно стихотворение «Ожидание елки» с его покоряюще-нежным рефреном «сестра и сестра», «дочери Елизавета и Анна» способно затопить любовью все невольные лакуны, возникавшие в отношениях с мамой. И вы не перестаете это ощущать. Верно?
– Да. И пусть все завидуют, что мама написала нам такое стихотворение. Это не только стихотворение – миг торжества. Мама признавалась нам в любви по-своему. Подтрунивая над американцами с их неизменным в фильмах: «Я тебя люблю». – «И я тебя люблю». Произносила: «Не хочу выглядеть глупо, как они, но все-таки я вас очень люблю».
Она умела устраивать праздники. На Новый год мы приезжали на дачу. В большую комнату вносили великолепную ель, ставили в углу. Это было обязательное событие – до тех пор, пока под окном не посадили маленькую елочку. Ее маме подарил рабочий Женя, который в наше отсутствие следил за домом, газовым котлом. Сначала мама с земли надевала на елку наконечник, позже становилась на табуретку, мы забирались на стулья. Через форточку протягивался провод с лампочками. У нас всегда были валенки, много пар. Мы в них влезали и, проваливаясь в сугробы, тянули к елке провод. Старались вовсю. Хотя какие мы были специалисты по электричеству. Учитывая, что мы – дети, а мама – поэт.
В последнее время она не встречала с нами Новый год. Стала все реже бывать в Переделкине. Мы без мамы наряжали елку. Видите, какая вымахала? Шары можно повесить только на нижние ветки. В этом году впервые после долгого перерыва поставили елку в комнате. В память о маме. У нас на участке росли две ели, мешая друг другу. Одна была ущемлена. Меня осенило: все равно погибать, так пусть умрет красиво. Мы ее аккуратно спилили, занесли в дом, украсили игрушками, цветными лампочками. У меня было такое чувство, что мама где-то рядом. Потому что, кроме нее, мне никто в жизни не наряжал живую елку.
Авторы: Марина Завада, Юрий Куликов
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
екст интервью с Беллой Ахмадулиной: "Мне нравится быть просто женой художника".
Художник Борис Мессерер и поэт Белла Ахмадулина впервые за многие годы супружества стали соавторами. Во время «Декабрьских вечеров» в Музее имени Пушкина показали их альбом «Таруса» – 27 акварелей и 42 стихотворения об идиллическом городке русских интеллигентов. Уже много лет знаменитая семья снимает в Тарусе дачу, и вскоре Борис Мессерер собирается поставить там памятник Марине Цветаевой. На выставке работ своего мужа Белла Ахмадулина рассказала нашему корреспонденту о том, как за эти годы изменилась жизнь провинции и ее собственная жизнь.
– Белла Ахатовна, говорят, что для вас Таруса – как Михайловское для Пушкина. Одобряете такое сравнение?
– Ну, если нескромно посягнуть на такое сравнение, то можно это сказать. Потому что слова Пушкина «На свете счастья нет, но есть покой и воля» – это как раз то ощущение. Я в первый раз появилась в Тарусе в начале 80-х годов. Мне теперь смешно и скучно об этом говорить, но я тогда была под запретом для печати. И 80-й год был очень печален для меня и для всех моих друзей. Были и смерти, и вынужденные отъезды близких людей. Например, с Васей Аксеновым у нас была разлука на семь лет. А мы тогда думали – навсегда. Он и сейчас мой ближайший товарищ. Но тогда было непонятно, как я пережила этот год. И вот в начале 81-го года я уехала в Тарусу как член семьи. Мне очень нравилась эта роль – быть просто женой художника. Там был очень скромный Дом творчества, которого сейчас нет. Подчеркиваю, что скромный, потому что те, кто ищет более шикарных и вольготных условий, – они там не жили. Это была милость Художественного фонда, который предоставлял художникам по два месяца в разное время года для рисования на природе. И там я оглянулась: снег блестит, конь белый. Мальчик его звали. И как-то жизнь во мне зашевелилась. Хотя там было много печального: разрушенные церкви – руины без креста. Сейчас они восстановлены. Церкви действуют, службы идут, прихожан достаточно. Так что вид, может быть, сейчас более утешительный. Но вот запомнился тот ранящий и трогательный вид: бедная степь, печальные, одинокие старушки. Как я писала, «...склад неимущества – храм без креста. Знаю я, знаю, как это зовется». То есть возникло чувство родины и народного бедствия… Все это было очень печально, но и утешительно, потому что я скоро подружилась с художниками. Они рисуют – я пишу. Они показывают – я читаю. Какое-то идиллическое существование, несмотря на все невзгоды вокруг. Однажды рано утром я вышла на холод над Окой и вдруг увидела, что день такой ободряющий, такой утешительный, как будто его писал Рафаэль. И стихотворение мое называется «День-Рафаэль».
– Вы столько лет отдыхаете в Тарусе, вас там, наверное, знают все местные?
– Да, и они меня, и я их всех знаю. Мне всегда нравились так называемые простые люди. И деревенские, и городские. У меня, например, есть проза о вологодской деревне – памяти одной старой-старой крестьянки. Перед выступлениями врачи иногда хотят меня чуть-чуть подправить. Эти врачи и санитарки пока что-то там подготавливают, все время беседуют, поэтому я все про них знаю. Например, что они приезжают из города Кимры, потому что там совсем нет работы. Я о них написала, это напечатали. И они теперь всем показывают текст. Мол, они «воспеты, воспеты!». У одной из них есть кошка, которую от рождения зовут Феня, она очень любит сидеть на табуретке, и хозяйка зовет ее Табуреткина. И даже эта кошка «воспета»! Они очень это любят. Делятся со мной всем, рассказывают о себе очень запросто. И я их люблю. У меня много таких персонажей.
– За эти годы для «простых людей» из провинции жизнь изменилась?
– Конечно, жизнь стала полегче. Появились совсем другие дома. Теперь в Тарусе есть магазины, рынок. Когда я первый раз туда попала, этого ничего не было. Отрадой тарусских жителей была пивная, которая называлась «Метро» – тоже мною воспетая: «Пивная есть у нас. Ее зовут «Метро». Понятно, не за шик – за то, что подземелье». Это был центр тарусской жизни, и мне были отнюдь не чужды те люди, которые там проводили время. Музей Цветаевой в Тарусе в последнее время как-то улучшил свое положение. А ведь там подлинный дом, который был построен для Ивана Владимировича Цветаева. Маленький такой – там и его кабинет, и комнаты для двух девочек Муси и Аси – Марины Ивановны и Анастасии Ивановны.
– У вас когда-то была чудесная «Сказка о дожде» – о том, что дружба иногда оборачивается лицемерием. Хозяева дома выгнали героиню за порог, потому что она принесла с собой потоки дождя. У вас часто были такие разочарования?
– Разочарования? Нет. Я просто всегда общалась только с дружественными людьми. Там, наверное, и какие-то другие живут. Но они и не искали со мной знакомства. Зачем я им нужна? Но знаете, самое смешное, что «Сказку о дожде», как и некоторые другие мои вещи, в Москве не печатали. А в Грузии печатали. За это им попадало. Про «Сказку о дожде» им заявили, что это пародия на встречу Хрущева с интеллигенцией, с художниками.
– А вы такой смысл не собирались вкладывать?
– Нет, конечно! Это просто условный образ пошляков: «О пошлость, ты не подлость, ты лишь уют ума». И был в этой сказке образ дождя, страшно трогательный для меня до сих пор. Эта беззащитность – и человеческая, и звериная, и природы – она так ранит, так терзает.
– Борис Пастернак когда-то сказал: «Нас мало. Нас, может быть, трое». Андрей Вознесенский, обращаясь к вам, перефразировал его: «Нас много. Нас, может быть, четверо». Сейчас вы чувствуете, что «вас много», что вокруг вас много друзей?
– Я вообще очень высоко ценю чувство дружбы и очень им дорожу. Но меняется время, меняются люди. Даже география нас разделяет. Раньше было абсолютное братство. Но потерян Булат Окуджава. И любовь, печаль всегда со мной – как будто он где-то здесь. А Булата нет со мной… Мы с друзьями по-прежнему собираемся, только круг несколько изменился. Дружу с Евгением Поповым, с Васей Аксеновым, с Владимиром Войновичем. Вот это мои самые близкие товарищи. Еще очень дружу, конечно, с Андреем Битовым. Он мой ближайший друг. Но по поводу того, что «нас много»… У меня есть посвящение Андрею, которое кончается так: «Беда лишь в том, что всяк из нас один: и я, и Битов. Кстати, Битов, где ты?» И вот сегодня где он? А я знаю где. Он мне позвонил и сказал, что не может вылететь из Еревана из-за какой-то дурной погоды. И еще я всегда восхищаюсь его изумительным умом, его талантом, необыкновенной проницательностью в его любви к Пушкину.
– Общий интерес к Пушкину вас, наверное, особенно объединяет с Битовым?
– О, да… Знаете, я вот читаю на вечерах кусок из «Поэмы о Пушкине» и должна все время объяснять, почему никакой поэмы не было. Дело в том, что Пушкин в одесской ссылке увлекся Каролиной Собаньской. Известны были черновики его писем к ней, писанных по-французски. А потом сотрудники музея Пушкина нашли одно письмо самой Собаньской. Но не к Пушкину. Она то ли не обратила на него внимания, то ли не отвечала ему взаимностью. Так что письмо было к начальнику Третьего отделения Бенкендорфу… Я подумала: вот сначала прочитаю письма Пушкина и попробую «перевести» на свой поэтический язык (там много зачеркнутых слов), а потом так же «переведу» письмо Каролины Собаньской к Бенкендорфу. Но дело в том, что, хотя в том письме ничего такого особенного нет, все равно тень на нее могла упасть. А я как-то не имею права ее порочить. Потому что ее и так упрекали в польских связях – она оправдывалась, называла Бенкендорфу чьи-то имена. Но имена эти могли быть известны. Словом, не мне их всех винить, не мне их судить. И я не стала больше думать об этом письме. Поэтому поэмы не получилось, а получилось два совсем маленьких отрывка из несуществующего сочинения.
Сайт: Новые Извест
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
М.Королёва― Ну, с другой стороны, вот смотрите. Провели проверку, МВД, да? Говорят, что нет, женщина добровольно передала ребенка сотрудникам полиции, всё было нормально. Вроде бы, вызвали людей из социальных служб, держали ребенка на руках, всё было в порядке. Ну, вот, ОРЗ, вот такая случайность, и ребенок к вечеру умер.
И.Хакамада― Не умирают дети от ОРЗ. Мы все с вами воспитали кучу детей, причем еще в те времена, когда никакой супермедицины не было. Как-то от ОРЗ никто не умирал.
Грудной ребенок совсем беззащитный. Иммунная система, особенно если семья эмигрантов, не обеспеченная, иммунная система ослаблена. Поэтому… Когда отнимают ребенка, это стресс – он может не проявляться, но подсознательно ребенок это чувствует. У ребенка с матерью совершенно органическая, естественная энергетическая связь. Поэтому там происходит слом иммунной системы. И если уже забирают ребенка, нужно брать на себя 200% ответственности за то, чтобы он чувствовал себя нормально.
М.Королёва― То есть вам кажется, что это не случайность. Но, вот, насколько мы можем вообще рассчитывать на то, что мы, все-таки, узнаем ответ?
И.ХАКАМАДА: Если человек встроен в систему власти, то всё будет нормальноQ45
И.Хакамада― Это равнодушие. Это равнодушие. Мне кажется, что в России вообще, вот, есть некое равнодушие органов власти к каждой индивидуальной человеческой жизни. И мы это замечаем постоянно. Если человек встроен в систему власти, то всё будет нормально. И даже если будет происходить арест, это будет как-нибудь вежливо и с учетом всех условий. Это не в силу симпатий, а в силу неписаных законов иерархической модели «свой-чужой».
И если человек вне системы, но обладает деньгами, тогда можно откупиться. А если человек совсем маргинал, тем более эмигрант и так далее, ну, это мусор, пыль под ногами.
М.Королёва
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
piter_ug01 ноября 2015 | 19:40
// Вздрогнувшая страна вновь двинется в свой упрямый поход к обрыву. //
Да и хрен с ней!
Умные уедут, ватники пусть расхлёбывают . Будут батрачить на китайцев.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Ю.ЛАТЫНИНА: Система характеризуется не ошибкой, система характеризуется реакцией на ошибкуQ173
Я, кстати, обращаю ваше внимание, что все деньги, которые таким
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Вот и закончилось моё путешествие вместе с героями серии книг прекрасного автора – Натальи Щербы - "Часодеи"... Безумно рада развязке, но расставаться с героями не очень хочется...  Остаётся какой-то осадок, печаль, что больше о них ничего не узнаю, сколько все шесть книг заново ни перечитывай... Странно как-то.  И всё-таки "Часодеи" изменили мой взгляд на мир.  Спасибо им за это. 
P.S. Буду скучать по всем героям, особенно, по Фэшу с Василисой...
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Оптимист не тот, кто первый кричит «УРА!», а тот, кто последним говорит «Писец».
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Совсем по разному разные люди воспринимают идущий дождь. Оптимисты, к примеру, считают, что это природа плачет, а вот пессимисты – что она просто нагло ссыт им на голову.
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Ахмадулина Белла Ахатовна. Биография.
Поэтесса, писательница и переводчица
Поэтесса Белла Ахмадулина вошла в русскую литературу на рубеже 1950-1960-х годов, когда возник беспримерный массовый интерес к поэзии, причем не столько к печатному, сколько к озвученному поэтическому слову. Во многом этот «поэтический бум» был связан с творчеством нового поколения поэтов - так называемых «шестидесятников». Одним из наиболее ярких представителей этого поколения стала Белла Ахмадулина, сыгравшая наряду с Андреем Вознесенским, Евгением Евтушенко, Робертом Рождественским и Булатом Окуджавой огромную роль в возрождении общественного самосознания в стране в период «оттепели». Начало литературного пути Беллы Ахмадулиной пришлось на время, когда были живы и активно работали Борис Пастернак, Анна Ахматова и Владимир Набоков - корифеи русской литературы XX века. В эти же годы внимание общества было приковано к трагической судьбе и творческому наследию Осипа Мандельштама и Марины Цветаевой. Именно Ахмадулиной выпала нелегкая миссия подхватить поэтическую эстафету из рук великих предшественников, восстановить, казалось бы, навечно распавшуюся связь времен, не дать прерваться цепочке славных традиций отечественной словесности. И если сейчас можно смело говорить о существовании самого понятия «изящная словесность», то это во многом является заслугой Беллы Ахмадулиной перед русской литературой.
Белла Ахмадулина родилась 10 апреля 1937 года в Москве, на Варварке.
Семья Беллы принадлежала к советской элите. Ее отец Ахат Валеевич был крупным таможенным начальником, а мать Надежда Макаровна - майором КГБ и переводчиком. Сочетание кровей девочка получила экзотическое: по линии матери в роду были обосновавшиеся в России итальянцы, а по отцовской линии — татары. Родители целыми днями были заняты на работе, и воспитывала будущую поэтессу, в основном, бабушка. Она обожала животных, и вдвоем с внучкой они подбирали бездомных собак и кошек. Позже, Белла будет заниматься этим всю жизнь, передав любовь к животным двум своим дочерям — Ане и Лизе. «Я полностью солидарна с Анастасией Ивановной Цветаевой, которая говорила: «Слово «собака» пишу большими буквами», — сказала как-то она.
О своем детстве Белла Ахмадулина рассказывала: «Осталась где-то жалкая, убогая фотография: две унылые женщины - это мать моя, моя тетка, - а вот в руках у них то, что они только что обрели, то, что появилось на свет в апреле 1937 года. Знает ли это мало сформированное несчастное личико, что же предстоит, что же дальше будет? Всего лишь апрель тридцать седьмого года, но вот этому крошечному существу, этому свертку, который они держат, прижимают к себе, как будто что-то известно, что творится вокруг. И довольно долгое время в раннем, самом раннем начале детства меня осеняло какое-то чувство, что я знаю, несмотря на полное отсутствие возраста, что я знаю что-то, что и не надо знать и невозможно знать, и, в общем, что выжить - невозможно… Сначала расцвели тюльпаны, и вдруг это угрюмое дитя, неприветливое, несимпатичное нисколько, увидело цветущие тюльпаны и сказало: «Я такого никогда не видала». То есть совершенно отчетливо такую четкую фразу. Все удивились, что мрачный и какой-то, может быть, и немудрый ребенок вдруг высказался… В утешение мне, в каком-то троллейбусе мы едем, мне купили, кто-то продавал, несколько красных маков. То есть только я успела плениться ими и страшно поразиться, и быть так раненной этой алой их красотой, этим невероятным цветом этих растений, как ветер их сдул. Так начинались все неудачи, как эти маки пропавшие… Мать звала отца Аркадий, а он, когда я в кровати начала прыгать, учил меня говорить: «Я татайка, я татайка»… Мое имя Изабелла, почему? Моя мать в тридцатых годах была помешана на Испании. Она бабушку просила найти для новорожденной испанское имя. Но в Испании все-таки Изабель. Бабушка даже думала, что королеву называют Изабелла, а по-настоящему королеву называют Изабель. Но я рано спохватилась и сократила все это до Белла. Только Твардовский называл меня Изабелла Ахатовна. Я вот очень смущаюсь, когда меня называют Белла Ахматовна, я говорю: «Простите, я - Ахатовна, мой отец - Ахат»…».
Война застала маленькую Беллу в подмосковном садике в Краскове. Ее отец практически сразу же был призван на фронт, а мама была постоянно на работе. Ахмадулина рассказывала: «В детстве ребенок претерпевает столько всего, а еще начало войны, боже мой. Как меня еще спасли из этого сада в Краскове. Немцы подошли вплотную к Москве. Отец уже ушел на войну, а люди думали, что все скоро кончится, что это ерунда какая-то. Мне было четыре года, у меня был мишка. Эти воспитательницы в Краскове обирали всех. Родители пришлют какие-то гостинцы, они отбирали. У них были свои дети. Один раз хотели отобрать моего медведя, но тут я так вцепилась, что они испугались. Так можно было пропасть, потому что над Москвой полыхало зарево, горела Москва. Они своих детей хватали, утешали, а вся остальная мелюзга плакала, толпилась, но, к счастью, мать меня успела забрать. Ну и начались дальнейшие скитания. Все это пригождается человеку».
В эвакуацию маленькую Беллу и ее бабушку отправили слишком поздно, когда немцы вплотную подошли к Москве, Белла тяжело болела корью. Ей пришлось проделать тяжелый путь из Москвы в Самару, из Самары в Уфу и, наконец, из Уфы в Казань, где родился ее отец и жила вторая бабушка. Ахмадулиной запомнилась эта дорога бесконечной чередой станций, лиц и вагонов: «Отец был на войне, и никакой издали помощи он оказывать никому не мог. И вот мы появились, совершенно чужие. Особенно меня напугала эта вторая бабушка. Она ходила в таком каком-то цветастом длинном наряде, голова замотана, страшно мрачная, хоть ей и объяснили, что это ее внучка, Ахата дочка, но это ей не понравилось. Ей и вообще, давно, может быть, не нравилось, что он в Москве, а сейчас он не виноват был, он на войне. И конечно, ее ужасно раздражало, что я не говорила по-татарски. Она несколько раз даже хотела мне заехать, но тут моя бабушка, конечно, такого не могла позволить. Заехать, чтоб я говорила, как надо, как нормальные люди говорят. И нам отвели угол, совершенный какой-то угол, и эта бабушка всегда была угрюма. Чего легче малому ребенку, чем заговорить на другом языке, но из-за того, что я видела эту враждебность, враждебность, совершенно неповинную, потому что, действительно, они все говорили по-татарски, а я ничего по-татарски не говорила. И еще, мало того, опять начались наши с моей бабушкой чтения. Это про Вия, про страшную месть. И, кроме того, мы были им просто страшно в тягость, потом люди даже удивлялись: «А что, в Казани такой голод был?». Да, такой голод. Вот я не знаю, почему, то ли какие-то карточки потеряли, то ли у нас их не было, что ли, не знаю. Или бабушка была совершенно не приспособлена к этому ко всему…». Голод подкосил и без того хрупкое здоровье девочки. Белла тяжело заболела и спас ее только приезд матери в 1944 году. Закончилась эвакуация и вернулась московская жизнь. В 1944 году Белла пошла в первый класс. Она рассказывала: «Я один раз сходила в школу, а потом так и пренебрегала образованием. В школу я не ходила три года, и ничего поделать со мной нельзя было. Почему-то школа меня ужаснула, и, не знаю, я привыкла уже к одиночеству, к этой болезни, к этой молящейся женщине, которую я и сейчас отчетливейше помню. Учительница, так и помню, Анна Петровна Казаченко, приходила и у родителей просила какие-то продукты, чтобы ее поддержать. Но ничего у меня все равно не получалось, и вся жизнь складывалась только из хождения вдоль Китайской стены, вдоль набережной, и - никогда не ходить в школу. И так я почти не ходила… Но тут вдруг стало как-то меняться положение, это, видимо, кто-то вник в ребенка, в его ранние такие страдания, в неумение ни с кем поделиться никакой бедой. Вдруг появилась после войны раненая учительница, наверное, испытавшая все военные горести. Она уставилась на меня каким-то внимательным взглядом, видимо, увидела что-то такое в человеке, что было ей не чуждо, а как бы смутно и условно родимо, потому что она была горестная, еще и с какой-то раной, как-то перевязанной, открытой, и тут вот такой ребенок. Вдруг она сказала:
- Ну, как тебя зовут?
И потом:
- Давайте, эта девочка будет у нас дежурная. Она, наверное, очень хорошо и тряпку умеет держать.
Этого я совсем никогда не умела и до сих пор не умею. Но вот так она меня полюбила именно из-за военных, как я считаю, страданий. И как-то она просила меня, чтобы я руководила этой доской, вытирала тряпкой. А я так много читала к тому времени, что, конечно, я уже очень хорошо писала, и если я в «собаке» ставила ударение где-то не там, то это не значило, что я не умею, потому что я непрестанно читала, сначала с бабушкой, потом одна. Это непрестанное чтение Пушкина, но в основном как-то Гоголя, было все время. Книги в доме были, и я читала, и вдруг все заметили, что я пишу без всяких ошибок и очень резво, и стала даже учить других, чтобы они писали. Вот такая израненная послевоенная одинокая печальная женщина, Надежда Алексеевна Федосеева, вдруг она какое-то крыло надо мной, как будто я ей, не знаю, кого-то я ей напоминала, или раненых, если она была санитаркой, или, я не знаю, как-то вот она меня возлюбила. Ну, и все ко мне как-то примерились. Я, действительно, вытирала эту доску…».
Первые стихи Белла Ахмадулина начала писать еще в школе, занимаясь в литературном кружке Дома пионеров Красногвардейского района на Покровском бульваре. Уже в 1955 году ее произведения были опубликованы в журнале «Октябрь». Некоторые критики называли ее стихи «неактуальными», говорящими о вещах банальных и пошлых. Тем не менее, молодая поэтесса сразу завоевала у читателей большую популярность. Вот как о юной поэтессе вспоминал Евгений Евтушенко: «В 1955-м году я наткнулся в журнале «Октябрь» на трогательные, по-детски целомудренные строчки: «Голову уронив на рычаг, Крепко спит телефонная трубка». А стоило прочитать рядом: «По-украински март называется «березень» – и, с наслаждением отфыркиваясь, выныривала чуть ли не с лилией в мокрых волосах пара к березню: бережно. Я сладостно вздрогнул: такие рифмы на дороге не валялись. Тут же позвонил в «Октябрь» Жене Винокурову и спросил: «Кто эта Ахмадулина?». Он сказал, что она десятиклассница, ходит к нему в литобъединение при ЗИЛе и собирается поступать в Литинститут. Я немедленно заявился в это литобъединение, где впервые увидел ее и услышал ее самозабвенное чтение стихов. Не случайно она назвала свою первую книгу «Струна» – в ее голосе вибрировал звук донельзя натянутой струны, становилось даже боязно, не оборвется ли. Белла тогда была чуть полненькая, но непередаваемо грациозная, не ходившая, а буквально летавшая, едва касаясь земли, с дивно просвечивающими сквозь атласную кожу пульсирующими жилочками, где скакала смешанная кровь татаро-монгольских кочевников и итальянских революционеров из рода Стопани, в чью честь был назван московский переулок. Хотя ее пухленькое личико было кругленьким, как сибирская шанежка, она не была похожа ни на одно земное существо. Ее раскосые не то что азиатские, а некие инопланетные глаза глядели как будто не на самих людей, а сквозь них на нечто никому не видимое. Голос волшебно переливался и околдовывал не только при чтении стихов, но и в простеньком бытовом разговоре, придавая кружевную высокопарность даже прозаическим пустякам. Белла поражала, как случайно залетевшая к нам райская птица, хотя носила дешевенький бежевый костюмчик с фабрики «Большевичка», комсомольский значок на груди, обыкновенные босоножки и венком уложенную деревенскую косу, про которую уязвленные соперницы говорили, что она приплетная. На самом деле равных соперниц, во всяком случае - молодых, у нее не было ни в поэзии, ни в красоте. В ее ощущении собственной необыкновенности не таилось ничего пренебрежительного к другим, она была добра и предупредительна, но за это ее простить было еще труднее. Она завораживала. В ее поведении даже искусственность становилась естественной. Она была воплощением артистизма в каждом жесте и движении – так выглядел лишь Борис Пастернак. Только он гудел, а Белла звенела…».
Семья хотела, что бы Белла поступала на журфак МГУ, потому что когда-то ее отец работал в многотиражке, но Белла провалилась на вступительных экзаменах, не зная ответа на вопрос о газете «Правда», которую никогда в руках не держала и не читала. Но все же по совету матери Белла пошла работать в газету «Метростроивец», в которой она и стала печатать не только первые статьи, но и свои стихи. В 1956 году Белла поступила в Литературный институт. Она рассказывала: «В институте вначале, на первом курсе, сплотилось несколько людей, которые считались более способными, а были некоторые очень симпатичные, но себя не проявившие. Старались принимать в институт не по силе грамотности или умению стихотворства, а так. Там были какие-то бывшие моряки, ну, и был замечательный, с которым мы очень дружили, который стал известным тоже, шахтер Коля Анциферов. Так что старались, чтобы это были не те, которые учились у Надежды Львовны Побединой, то есть, про Победину никто там не думал, а просто не те, которые много книжек прочитали. И там была замечательная, совершенно замечательная, которую до сих пор я нежно люблю, Галя Арбузова, падчерица Паустовского. Вот она замечательная была и по уму, и по доброте, чудесный человек, такая она и теперь есть. Хоть много лет прошло, но ее я всегда вспоминаю с любовью. Ну, и, конечно, какое-то влияние Паустовского через нее проходило, и влияние, и поддержка…Мой такой недолгий успех продолжался, пока Борис Леонидович Пастернак не получил Нобелевскую премию. В институте разразился скандал, да не только в институте, в институте только в малой степени. Всем объявили: этот писатель - предатель. Некоторые с легкостью подписывали обвинения, некоторые просто не понимали, о чем речь. Да, взрослые писатели, некоторые именитые писатели подписывали фальшивые проклятия Пастернаку. А мне просто сказали, что вот надо, совали эту бумагу… Хорошо, если уже в раннем возрасте человек понимает, что ты один раз ошибешься и потом всю жизнь, всю жизнь…Но мне и в голову не приходило ошибаться, я не могла этого сделать, это было бы так же странно, как, я не знаю, обидеть мою собаку или какое-то злодеяние…Исключали меня за Пастернака, а делали вид, что за марксизм-ленинизм. Я, естественно, не поспевала по этому предмету. У нас была преподавательница по диамату, а у нее был диабет, и я однажды перепутала диамат и диабет. Это диалектический материализм — диамат. Ну, мне тогда защитывалось это как цинизм. Да нет, я не знала, я не хотела обидеть. «Каким-то диабетом вы называете учение…».
В 1959 году Беллу Ахмадулину исключили из Литературного института. В тот трудный год Белле помог главный редактор «Литературной газеты» С.С.Смирнов, предложивший ей стать внештатным корреспондентом «Литературной газеты Сибирь» в Иркутске. Ахмадулина рассказывала: «Я видела много горя, много человеческого горя. Тем не менее, я продолжала трудиться. Про домну у меня было стихотворение, про сталеваров. Они после своей смены выходили измученные, хотели пить пиво, есть, а в магазинах ничего не было, никакой еды. А вот водки — пожалуйста. Ну, разумеется, я этим не интересовалась. Они ко мне хорошо относились, понимали, что это какое-то московское явление. Ну что же, я в комбинезоне, в каске, что смехотворно. Но это я еще начала в газете «Метростроевец», там, может быть, были какие-то поблажки». В Сибири Беллой был написан рассказ «На сибирских дорогах», в котором она описала свои впечатления от поездки. Рассказ был напечатан в «Литературной газете» вместе с серией стихотворений об удивительном Крае и его людях. Смирнов помог восстановиться Белле Ахмадулиной в институте, остро поставив вопрос в Союзе Писателей о поддержке молодых талантов. Восстановили Беллу на четвертый курс, тот самый с которого исключили. В 1960 году Белла Ахмадулина окончила Литературный институт с красным дипломом. Вскоре после окончания института она выпустила свой первый сборник «Струна». Тогда, оценивая ее дебют, поэт Павел Антокольский написал в посвященном ей стихотворении: «Здравствуй, Чудо по имени Белла!». Тогда же к Белле Ахмадулиной пришла первая известность вместе с первыми поэтическими выступлениями в Политехническом музее, Лужниках, Московском университете (вместе с Вознесенским, Евтушенко и Рождественским), собиравшими огромную аудиторию.
С Андреем Вознесенским.
Искренняя, проникновенная интонация, артистизм самого облика поэтессы определяли своеобразие ее исполнительской манеры. Позднее, в 1970-е годы, Ахмадулина говорила об обманчивой легкости этих выступлений: «По грани роковой, по острию каната».
Первый сборник стихов Ахмадулиной «Струна», вышедший в 1962 году, был отмечен поисками собственных тем. Позднее вышли в свет ее сборники «Уроки музыки» (1969), «Стихи» (1975; с предисловием П.Г.Антокольского), «Свеча», «Метель» (оба - в 1977-м году), подборки стихов Ахмадулиной постоянно публиковались в периодике. Ее собственный поэтический стиль сформировался к середине 1960-х годов. Впервые в современной советской поэзии Ахмадулина заговорила высоким поэтическим слогом.
Не плачьте обо мне - я проживу
счастливой нищей, доброй каторжанкой,
озябшею на севере южанкой,
чахоточной да злой петербуржанкой
на малярийном юге проживу.
Не плачьте обо мне - я проживу
той хромоножкой, вышедшей на паперть,
тем пьяницей, поникнувшим на скатерть,
и этим, что малюет Божью Матерь,
убогим богомазом проживу.
Не плачьте обо мне - я проживу
той грамоте наученной девчонкой,
которая в грядущести нечёткой
мои стихи, моей рыжея чёлкой,
как дура будет знать. Я проживу.
Не плачьте обо мне - я проживу
сестры помилосердней милосердной,
в военной бесшабашности предсмертной,
да под звездой моею и пресветлой
уж как-нибудь, а всё ж я проживу.
Возвышенная лексика, метафоричность, изысканная стилизация «старинного» слога, музыкальность и интонационная свобода стиха делали ее поэзию легко узнаваемой. Сама стилистика ее речи являлась бегством от современности, срединности, обыденности, способом создания идеального микрокосмоса, который Ахмадулина наделяла своими ценностями и смыслами. Лирическую фабулу многих ее стихов составляло не лишенное магического оттенка общение с «душой» предмета или пейзажа (свечи, портрета, дождя, сада), призванное дать им имя, пробудить их, вывести из небытия. Ахмадулина таким образом давала свое зрение окружающему миру.
Всего-то - чтоб была свеча,
свеча простая, восковая,
и старомодность вековая
так станет в памяти свежа.
И поспешит твое перо
к той грамоте витиеватой,
разумной и замысловатой,
и ляжет на душу добро.
Уже ты мыслишь о друзьях
все чаще, способом старинным,
и сталактитом стеаринным
займешься с нежностью в глазах.
И Пушкин ласково глядит,
и ночь прошла, и гаснут свечи,
и нежный вкус родимой речи
так чисто губы холодит.
Во многих стихах, особенно с условоно-фантастической образностью (поэма «Моя родословная», «Приключение в антикварном магазине», «Дачный роман») она играла со временем и пространством, воскрешала атмосферу 19 столетия, где находила рыцарство и благородство, великодушие и аристократизм, способность к безоглядному чувству и состраданию - черты, составлявшие этический идеал ее поэзии, в которой она говорила: «Способ совести избран уже, и теперь от меня не зависит». Желание обрести духовную родословную обнаруживалось в стихах, обращенных к Пушкину, Лермонтову, Цветаевой и Ахматовой («Тоска по Лермонтову», «Уроки музыки», «Я завидую ей — молодой» и других произведениях); в их судьбе она находит свою меру любви, добра, «сиротства» и трагической оплаченности творческого дара. Эту меру Ахмадулина предъявляла к современности - и в этом (не только в слове и слоге) состоял ее особый характер наследования традиции 19 века. Эстетическая доминанта творчества Ахмадулиной - стремление воспеть, «воздать благодаренье» «любой малости»; ее лирика была переполнена признаниями в любви - прохожему, читателю, но прежде всего друзьям, которых она была готова простить, спасти и защитить от неправого суда. «Дружество» — основополагающая ценность ее мира (стихотворения «Мои товарищи», «Зимняя замкнутость», «Наскучило уже, да и некстати, «Ремесло наши души свело»). Воспевая чистоту дружеских помыслов, Ахмадулина не лишала эту тему драматических обертонов: дружество не спасало от одиночества, неполноты понимания, от обоюдной безысходности:
По улице моей который год
звучат шаги - мои друзья уходят.
Друзей моих медлительный уход
той темноте за окнами угоден.
Запущены моих друзей дела,
нет в их домах ни музыки, ни пенья,
и лишь, как прежде, девочки Дега
голубенькие оправляют перья.
Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,
друзья мои, туманит ваши очи.
О одиночество, как твой характер крут!
Посверкивая циркулем железным,
как холодно ты замыкаешь круг,
не внемля увереньям бесполезным.
Так призови меня и награди!
Твой баловень, обласканный тобою,
утешусь, прислонясь к твоей груди,
умоюсь твоей стужей голубою.
Дай стать на цыпочки в твоем лесу,
на том конце замедленного жеста
найти листву, и поднести к лицу,
и ощутить сиротство, как блаженство.
Даруй мне тишь твоих библиотек,
твоих концертов строгие мотивы,
и - мудрая - я позабуду тех,
кто умерли или доселе живы.
И я познаю мудрость и печаль,
свой тайный смысл доверят мне предметы.
Природа, прислонясь к моим плечам,
объявит свои детские секреты.
И вот тогда - из слез, из темноты,
из бедного невежества былого
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.
Либеральная критика была одновременно благосклонна и снисходительна к творчеству Ахмадулиной, недоброжелательная и официозная — упрекала в манерности, выспренности, камерности. Ахмадулина всегда избегала, в отличие от других «шестидесятников», общественно-значимые социальные темы. Лирика Ахмадулиной не воспроизводила историю душевных страданий, а лишь указывала на них: «В той тоске, на какую способен», «Однажды, покачнувшись на краю», «Случилось так...». О трагической подоснове бытия она предпочитала говорить в иносказательной форме («Не плачьте обо мне! Я проживу...» - «Заклинание»), но чаще в стихах о поэзии, самом процессе творчества, занимающих в ее творениях очень большое место. Творчество для Ахмадулиной - и «казнь», «пытка», и единственное спасение, исход «земной муки» (стихотворения «Слово», «Ночь», «Описание ночи», «Так дурно жить); вера в слово (и верность ему), в нерасторжимость «словесности и совести» у Ахмадулиной столь сильна, что настигающая немота равносильна для нее небытию, утрате высокой оправданности собственного существования.
Ахмадулина готова расплачиваться за поэтическое избранничество «мукой превосходства», страдание виделось ей искуплением душевного несовершенства, «обострением» личности, но в стихотворениях «Плохая весна», «Это я» она преодолевает эти искусы.
О боль, ты - мудрость. Суть решений
перед тобою так мелка,
и осеняет темный гений
глаз захворавшего зверька.
В твоих губительных пределах
был разум мой высок и скуп,
но трав целебных поределых
вкус мятный уж не сходит с губ.
Чтоб облегчить последний выдох,
я, с точностью того зверька,
принюхавшись, нашла свой выход
в печальном стебельке цветка.
О, всех простить - вот облегченье!
О, всех простить, всем передать
и нежную, как облученье,
вкусить всем телом благодать.
Прощаю вас, пустые скверы!
При вас лишь, в бедности моей,
я плакала от смутной веры
над капюшонами детей.
Прощаю вас, чужие руки!
Пусть вы протянуты к тому,
что лишь моей любви и муки
предмет, не нужный никому.
Прощаю вас, глаза собачьи!
Вы были мне укор и суд.
Все мои горестные плачи
досель эти глаза несут.
Прощаю недруга и друга!
Целую наспех все уста!
Во мне, как в мертвом теле круга,
законченность и пустота.
И взрывы щедрые, и легкость,
как в белых дребезгах перин,
и уж не тягостен мой локоть
чувствительной черте перил.
Лишь воздух под моею кожей.
Жду одного: на склоне дня,
охваченный болезнью схожей,
пусть кто-нибудь простит меня.
Традиционную тему противостояния поэта и толпы Ахмадулина решала без привычного обличения непосвященных (стихотворенье «Озноб», поэма «Сказка о дожде»): московская богема в конфликте с поэтом представала не неизбывно враждебной, а генетически чуждой. В сборниках «Тайна», изданном в 1983 году, и «Сад», изданном в 1987 году, и отмеченном в 1989 году Государственной премией, поэтический герметизм, описание уединенных прогулок, «ночных измышлений», встреч и расставаний с заветными пейзажами, хранителями тайны, смысл которой не расшифровывался, сочетался с социально-тематическим расширением поэтического пространства: появлялись обитатели пригородных предместий, больниц, неустроенные дети, боль за которых Ахмадулина претворяет в «соучастье любви».
Белла Ахмадулина с Надеждой Яковлевной Мандельштам.
Интересна и другая грань таланта Беллы Ахмадулиной – это ее участие в двух кинокартинах. В 1964 году она снялась в роли журналистки в фильме Василия Шукшина «Живёт такой парень», где играла практически саму себя в период работы в «Литературной газете». Лента получила «Золотого льва» на кинофестивале в Венеции. А в 1970 году Ахмадулина появилась на экранах в фильме «Спорт, спорт, спорт».
Леонид Куравлев и Белла Ахмадулина в фильме Василия Шукшина "Живет такой парень".
В 1970-е годы Белла Ахмадулина посетила Грузию, и с тех пор эта земля заняла в её творчестве заметное место. Ахмадулина переводила Н.Бараташвили, Г.Табидзе, И.Абашидзе и других грузинских авторов. В 1979 году Ахмадулина участвовала в создании неподцензурного литературного альманаха «Метрополь». Ахмадулина не раз высказывалась в поддержку преследуемых властями советских диссидентов Андрея Сахарова, Льва Копелева, Георгия Владимова и Владимира Войновича. Ее заявления в их защиту публиковались в «Нью-Йорк таймс», неоднократно передавались по «Радио Свобода» и «Голосу Америки». Она участвовала во многих мировых поэтических фестивалях, в том числе в Международном празднике поэзии в Куала-Лумпуре в 1988 году.
В 1993 году Белла Ахмадулина подписала «Письмо сорока двух», опубликованное в газете «Известия» 5 октября 1993 года. Это было публичное обращение группы известных литераторов к гражданам, правительству и президенту России Борису Ельцину по поводу событий осени 1993 года, в ходе которых произошёл силовой разгон Верховного Совета России с обстрелом здания парламента из танков и гибелью по официальным данным 148 человек. «Нет ни желания, ни необходимости подробно комментировать то, что случилось в Москве 3 октября. Произошло то, что не могло не произойти из-за наших с вами беспечности и глупости, — фашисты взялись за оружие, пытаясь захватить власть. Слава Богу, армия и правоохранительные органы оказались с народом, не раскололись, не позволили перерасти кровавой авантюре в гибельную гражданскую войну, ну а если бы вдруг?... Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Мы «жалостливо» умоляли после августовского путча не «мстить», не «наказывать», не «запрещать», не «закрывать», не «заниматься поисками ведьм». Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. Добрыми… К кому? К убийцам? Терпимыми… К чему? К фашизму? … История ещё раз предоставила нам шанс сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности. Не упустим же такой шанс ещё раз, как это было уже не однажды!» - выдержка из письма. Авторы призывали президента России запретить «все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений», ужесточить законодательство, ввести и широко использовать жёсткие санкции «за пропаганду фашизма, шовинизма, расовой ненависти», закрыть ряд газет и журналов, в частности газеты «День», «Советская Россия», «Литературная Россия», «Правда», а также телепрограмму «600 секунд», приостановить деятельность Советов, а также признать нелегитимными не только Съезд народных депутатов РФ и Верховный Совет РФ, но и все образованные ими органы (в том числе и Конституционный суд). Писатели потребовали запретить и «разогнать» все незаконные военизированные и вооружённые формирования, действующие на территории страны. «Письмо сорока двух» вызвало раскол в среде представителей творческой интеллигенции, продолжающийся по сегодняшний день. А Белла Ахмадулина не потерялась в этом бурном времени, только слегка дистанцировалась, уйдя в работу. Она писала воспоминания о поэтах-современниках и эссе об Александре Пушкине и Михаиле Лермнотове.
С Борисом Ельциным.
Белла Ахмадулина всегда была объектом любви и восхищения. О своей прошлой личной жизни поэтесса распространяться не любила «Любовь и есть отсутствие былого», – написала она как-то в одном из стихотворений. Однако ее бывшие мужья, на всю жизнь сохранившие восхищение Беллой, сами рассказали о былых отношениях в своих дневниках и воспоминаниях. Первым мужем Ахмадулиной стал Евгений Евтушенко. С ним она познакомилась еще в Литинтституте.
С Евгением Евтушенко.
«Мы часто ссорились, но быстро и мирились. Мы любили и друг друга, и стихи друг друга. Взявшись за руки, мы часами бродили по Москве, и я забегал вперед и заглядывал в ее бахчисарайские глаза, потому что сбоку была видна только одна щека, только один глаз, а мне не хотелось потерять ни кусочка любимого и потому самого прекрасного в мире лица. Прохожие оглядывались, ибо мы были похожи на то, что им самим не удалось...» – вспоминал позже поэт. Этот брак продлился три года.
Вторым мужем Ахмадулиной стал писатель Юрий Нагибин. «Я так гордился, так восхищался ею, когда в битком набитом номере она читала свои стихи нежно-напряженным, ломким голосом и любимое лицо ее горело. Я не отважился сесть, так и простоял у стены, чуть не падая от странной слабости в ногах, и мне счастливо было, что я ничто для всех собравшихся, что я - для нее одной», - писал Нагибин.
С Юрием Нагибиным.
В то время Ахмадулина, по воспоминаниям поэтессы Риммы Казаковой, была особенно экстравагантна: в обязательной вуалетке, с мушкой на щеке «Она была красавица, богиня, ангел», - говорит Казакова об Ахмадулиной. Ахмадулина и Нагибин прожили вместе восемь лет… Их расставание поэтесса отметила строками: «Прощай! Но сколько книг, дерев нам вверили свою сохранность, чтоб нашего прощанья гнев поверг их в смерть и бездыханность. Прощай! Мы, стало быть, — из них, кто губит души книг и леса. Претерпим гибель нас двоих без жалости и интереса». Недолгим был ее гражданский брак с сыном балкарского классика Кайсына Кулиева - Эльдаром Кулиевым, подарившим ей в 1973 году старшую дочь Елизавету.
С дочерью Лизой в Переделкине. 1973 год.
В 1974 году Белла Ахмадулина познакомилась с художником, скульптором и театральным художником Борисом Мессерером. Они прожили вместе более тридцати лет. Познакомились, выгуливая своих собачек, и это была любовь с первого взгляда. «Весна 74-го года. Двор дома кинематографистов на улице Черняховского, около метро «Аэропорт». Я гуляю с собакой Рикки, тибетским терьером. Она принадлежит красавице-киноактрисе Эльзе Леждей, любимой мною женщине, с которой я живу в этом доме. Во дворе появляется Белла Ахмадулина с коричневым пуделем. Его зовут Фома. Белла живет через один подъезд от меня, в бывшей квартире Александра Галича. Белла в домашнем виде. В туфлях на низких каблуках. Темный свитер. Прическа случайная. От вида ее крошечной стройной фигурки начинает щемить сердце. Мы разговариваем. Ни о чем. Белла слушает рассеянно. Говорим о собаках… Вскоре она уходит. И вдруг я со всей ниоткуда возникшей ясностью понимаю, что если бы эта женщина захотела, то я, ни минуты не раздумывая, ушел бы с ней навсегда. Куда угодно… В первые дни нашего совпадения с Беллой мы отрезали себя от окружающего мира, погрузились в нирвану и, как сказано Высоцким, легли на дно, как подводная лодка, и позывных не подавали… Мы ни с кем не общались, никто не знал, где мы находимся. На пятый день добровольного заточения Беллы в мастерской я, вернувшись из города, увидел на столе большой лист ватмана, исписанный стихами. Белла сидела рядом. Я прочитал стихи и был поражен - это были очень хорошие стихи, и они были посвящены мне. До этого я не читал стихов Беллы - так уж получилось. После знакомства с ней мне, конечно, захотелось прочитать, но я не стал этого делать, потому что не хотел сглазить наши нарождавшиеся отношения…» - рассказывает Борис Мессерер в книге «Промельк Беллы».
С Борисом Мессерером.
Мессерера сразу же поразило, как легко Ахмадулина раздаривает свои произведения. И он занялся сбором этих разрозненных стихотворений — написанных порой на салфетках, на тетрадных листках. В итоге поисков Мессерера был издан целый четырехтомник. Он стал ее своеобразным ангелом-хранителем. Борис взял на себя задачу опекать и покровительствовать и справляется с этой задачей уже многие годы. «Я рассеянный человек, - говорила о себе поэтесса. – Житейские затруднения для меня совершенно непреодолимы». И если во время выступления она забывала строчку, муж тотчас же подсказывал. В одном из своих стихотворений она сказала о нем: «О, поводырь моей повадки робкой». В этом удивительно нежном трогательном союзе двух великих людей появилась на свет вторая дочь Беллы Ахмадулиной - Анна.
В последние годы своей жизни Белла Ахмадулина жила вместе с мужем в Переделкино. По словам писателя Владимира Войновича, Ахмадулина в последние годы жизни страдала от тяжелой болезни: «Она очень мало писала в последнее время, так как почти ничего не видела, практически жила на ощупь. Но, несмотря на очень тяжелый недуг, никогда не жаловалась, всегда была приветлива». В конце октября 2010 года она была госпитализирована в больницу имени Боткина, где хирурги приняли решение об операции. По прогнозам медиков, все прошло хорошо, состояние Беллы Ахатовны улучшилось. Несколько дней Ахмадулина пролежала в реанимации, затем в обычном отделении. Поэтессу выписали из клиники, но, к сожалению, ее организм не выдержал и через четыре дня после выписки из больницы Белла Ахмадулина умерла.
Прощание с Беллой Ахмадулиной состоялось 3 декабря 2010 года. На отпевании в храме святых Косьмы и Дамиана присутствовали только ее родные и близкие. Прощание с ней вообще было на редкость тихим. За час до официального прощания – в 11 часов - в Центральном Доме литераторов начали собираться те, кого Ахмадулина называла «своими досточтимыми читателями». В зале и фойе – сотни людей. Они будто боялись лишних слов. «Я мальчишкой лет в 17 бегал на ее концерты, как бегают в русскую народную сказку: очищаться из котла в котел. Вываривался в ее стихах и выходил такой красивый, полный жизнью, верящий в будущее», - рассказывал писатель Виктор Ерофеев. «Она для меня внешне и внутренне воплощение поэзии, женской причем. Женственной и мужественной – такое сочетание», - говорил писатель Михаил Жванецкий. Ее друзья вспоминали, как Белла Ахмадулина умела дружить, как умела любить, как совмещала несовместимое. «Белла оставалась благоухающей душой до самого конца, поэтому она собирает такую толпу в любой мороз. Люди чувствуют, что это человек, который обладал нравственным камертоном и никогда не делал ни одного фальшивого поступка», - уверена вдова писателя Солженицына Наталья Солженицына. «Белла не любила, когда говорили: «Поэт в России больше, чем поэт». Она говорила: «Как будто не свое дело делаешь». Она была просто поэтом. Может быть, самым высоким и чистым за последнее время», - говорил журналист Юрий Рост. Ее стихи не были политизированы и социальны. До сих пор непонятно, как такая «чистая поэзия» из сложных словосочетаний и образов собирала пятитысячные трибуны стадионов. Может, это была потребность в чем-то непонятно-прекрасном? И Белла, словно случайно уцелевшая жемчужина Серебряного века, гипнотизировала пространство?
«Она родилась через сто лет после Пушкина и ушла после столетия ухода Толстого», - сказал об Ахмадулиной писатель Андрей Битов. В зале Дома литераторов во время прощания с Ахмадулиной присутствовали в основном шестидесятники. «С уходом Беллы стоит вопрос – остается ли в стране интеллигенция. Или она исчезнет, и ее заменят интеллектуалы, работающие на рынок», - отметил министр культуры России Александр Авдеев.
Белла Ахмадулина был похоронена на Новодевичьем кладбище. На похоронах присутствовали лишь самые близкие ей люди. Было холодно и безмолвно, не было пафоса и торжественных речей. В записях остался ее голос. В книгах – стихи. Сама Прекрасная дама ушла…
В 1997 году о Белле Ахмадуллиной была подготовлена телевизионная передача из цикла «Жизнь замечательных людей».
Текст подготовила Татьяна Халина
Использованные материалы:
Б.Мессерер, «Промельк Беллы» «Знамя»,2011
Биография на сайте www.c-cafe.ru
Биография на сайте www.taini-zvezd.ru
Т.Драка, «Белла Ахмадулина – поиски собственного стиля», «Логос» Львов, 2007
10 апреля 1937 года – 29 ноября 2010 года
Похожие статьи и материалы:
Ахмадулина Белла (Цикл передач «Жизнь замечательных людей» )
 Ахмадулина Белла Ахатовна (Поэзия)
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Первая мировая война
Атака мертвецов.
6 августа 1915 года, произошло то, что вошло в мировую историю под названием «атака мертвецов». 60 русских солдат обратили в бегство 7-тысячное немецкое войско.
На западных рубежах Российской Империи было всего три крепости, одну из которых, Осовецкую, в шутку называли «игрушечной» - настолько скромно она смотрелась даже на фоне своих соседей – Брест-Литовской и Новогеоргиевской.
В случае перехода германской армии в наступление командование просило Осовецкую крепость продержаться 48 часов. Крепость держалась полгода.
В сентябре 1914 года немецкая армия с марша попыталась взять крепость (40 батальонов ландвера против одного российского пехотного полка) и понесла такие потери (только убитыми и ранеными — 6000 человек), что спешно откатилась на исходные позиции.
Оправившись и подготовившись, в январе 1915 года немцы начали осаду крепости уже по всем правилам. Для этого были доставлены знаменитые «Большие Берты» — осадные орудия 420-мм калибра, 800-килограммовые снаряды которой проламывали двухметровые стальные и бетонные перекрытия. Воронка от такого взрыва была 5 метров глубиной и 15 в диаметре. Под Осовец привезли четыре «Большие Берты» и 64 других мощных осадных орудия - всего 17 батарей.
Перед штурмом к коменданту Осовца генералу Бржозовскому прибыл германский парламентер. Лощеный кайзеровский офицер заявил, что на этот раз крепость не устоит перед штурмом, и предложил капитулировать. Тогда генерал Бржозовский предложил немцу добровольно остаться в крепости на время штурма и дать расписку, что германец согласен, что его повесят, если крепость устоит.
Генерал Бржозовский
Самый жуткий обстрел был в начале осады. 25 февраля немцы открыли огонь по крепости, доведя его до ураганного. Так продолжалось 7 дней. По крепости было выпущено около 250 тысяч только тяжелых снарядов! А всего за время осады - до 400 тысяч.
«Страшен был вид крепости - она была окутана дымом, сквозь который то в одном, то в другом месте вырывались огромные огненные языки от взрыва снарядов; столбы земли, воды и целые деревья летели вверх; земля дрожала, и казалось ни один человек не выйдет целым из этого урагана огня и железа», - вспоминал один из оставшихся в живых.
Артиллерийская дуэль двух (всего двух!) морских пушек системы Канэ против 17 батарей осадной артиллерии немцев закончилась с позорным счетом 8:1 в пользу русских. Немцы снова спешно свернулись.
Защитник крепости рядом с неразорвавшимся снарядом.
У Осовца не было летописцев, имена его героев неизвестны: и тех, кто из двух 150-мм орудий Канэ прямыми попаданиями уничтожил немецкие 420-мм «Большие Берты» и того, чей пулемет прижал к земле ворвавшихся на русские позиции пехотинцев 14-й дивизии ландвера? Под артиллерийским огнем погибла вся его рота, а он каким-то чудом выжил и оглушенный взрывами, чуть живой выпускал ленту за лентой - до тех пор, пока германцы не забросали его гранатами. Они совершили подвиг и остались безвестными.
6 августа 1915 года стало для защитников Осовца черным днем: немцы применили отравляющие газы. В 4 утра на русские позиции потек темно-зеленый туман смеси хлора с бромом. Противогазов у защитников крепости не было. «Все живое на открытом воздухе на плацдарме крепости было отравлено насмерть, – вспоминал участник обороны. – Вся зелень в крепости и в ближайшем районе по пути движения газов была уничтожена, листья на деревьях пожелтели, свернулись и опали, трава почернела и легла на землю, лепестки цветов облетели».
14 батальонов ландвера (не менее 7 тысяч человек) двинулись вслед за волной газов. Они шли не в атаку. На зачистку. Будучи уверенными в том, что живых не встретят. То, что произошло дальше, прекрасно описал публицист Владимир Воронов: «Когда германские цепи приблизились к окопам, из густо-зеленого хлорного тумана на них обрушилась… контратакующая русская пехота. Зрелище было ужасающим: бойцы шли в штыковую с лицами, обмотанными тряпками, сотрясаясь от жуткого кашля, буквально выплевывая куски легких на окровавленные гимнастерки. Это были остатки 13-й роты 226-го пехотного Землянского полка - чуть больше 60 человек. Но они ввергли противника в такой ужас, что германские пехотинцы, не приняв боя, ринулись назад, затаптывая друг друга и повисая на собственных проволочных заграждениях. И по ним с окутанных хлорными клубами русских батарей стала бить, казалось, уже погибшая артиллерия. Несколько десятков полуживых русских бойцов обратили в бегство три германских пехотных полка! Ничего подобного мировое военное искусство не знало. Это сражение войдет в историю как «атака мертвецов».
Немецкие солдаты были потрясены и деморализованы. Части участвовавшие в том штурме пришлось полностью переформировывать.
«Вот лежишь ты, раздираемый изнутри на куски, - реконструировал события уже наш современник, - и чувствуешь только страшные боль и обиду. По правую руку от тебя одни мертвые, и по левую руку от тебя одни мертвые. Все мертвые. И ты мертвый. Остался ты, наверное, один, и жить тебе, может, осталось пять минут, в муках и кровавой рвоте. И тут обожженными глазами ты видишь за зеленым туманом 7 тысяч немцев. Сами идут к тебе! Остановит ли тебя пуля или три, если ты все еще можешь идти? У тебя есть целых пять минут, чтобы отплатить за свою смерть и за смерть всех своих товарищей, чтобы убить много, много немцев, целых 7 тысяч. И тебе надо торопиться, чтобы убить их побольше».
Когда немцы убежали, русские защитники умерли…
Крепость немецкие войска больше не штурмовали...
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
-
Виталий Портников
Журналист, публицист
Все статьи автора
Блокада Поклонской
30 октября 2015, 09:2476.0т
283
Поделиться
Поделиться
20
ЗАМЕТИЛИ ОШИБКУ?
Одним своим решением о возбуждении уголовных дел по блокаде Крыма Наталья Поклонская смела все пропагандистские конструкции, выстраиваемые оккупационной властью вокруг блокады. С самого первого дня после ее начала руководители Крыма и местные СМИ – вкупе с российской пропагандистской машиной – уверяли крымчан, что блокада не имеет ровно никакого значения. Что это – внутреннее дело Украины, которая только помогает крымским фермерам и российскому сельскому хозяйству. Что продуктов не станет меньше, а цены не поднимутся. Что все это – просто спекуляции по перенаправлению финансовых потоков. Всех доводов и аргументов я уж и не упомню, но самое главное – то, что блокада Крыма к самому Крыму никакого отношения не имеет – помню точно, пишет Виталий Портников для "Крым.Реалии".
Но если это так, то почему возбуждаются уголовные дела? Почему "прокуратура Республики Крым" так озабочена "противоправными действиями" на границе с Украиной? Ведь российская-то граница работает в прежнем режиме, никто не предпринимает шагов помешать ее исправному функционированию. Ну а если что-то происходит на украинской территории – чего волноваться-то?
Экстремисты! Пусть с ними украинская власть разбирается, защищает интересы своих фермеров. Так нет же, Поклонская решила спасать фермеров самостоятельно.
Это означает, что блокада – что бы там не рассказывали российские пропагандисты и "говорящие головы" оккупационного режима – работает и приносит свои плоды. И дело даже не только в том, что продуктов на полуострове стало меньше и они стали дороже. Главное – не количество продуктов.
ЧИТАЙТЕ:
Одесский пересчет
Главное – это демонстрация того очевидного факта, что Крым – часть Украины, а не России. Что без украинской электроэнергии, без украинской воды, без украинских продуктов он не проживет. И если кто-то из жителей полуострова до российской оккупации этого не понимал и жил в иллюзиях, то сейчас – и благодаря ходу времени, и благодаря блокаде как элементу "гибридной войны", которую наша страна начинает понемногу вести против агрессора – начинает понимать.
И если раньше можно было игнорировать географию и экономику как нечто несущественное и легко отменяемое одним самоуверенным словом Путина или ударом грязного сапога "зеленого человечка", то теперь все большему количеству людей становится очевидно: против природы не попрешь.
ЧИТАЙТЕ:
Последний год путинской России
Перекоп – он и есть Перекоп, хоть десять мостов планируй.
И Наталья Поклонская своими истериками и уголовными делами только содействует этому пониманию. Можно сказать, что теперь и она присоединилась к блокаде Крым
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
Астафьев Виктор Петрович
 Герой Социалистического Труда (1989)
Кавалер ордена Ленина (1989)
Кавалер ордена Трудового Красного Знамени (1971, 1974, 1984)
Кавалер ордена Дружбы народов (1981, к юбилею Союза писателей СССР)
Кавалер ордена Отечественной войны I степени (1985)
Кавалер ордена Дружбы — К 70-летию со дня рождения.
Кавалер ордена Красной Звезды
Кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени
Награжден медалью «За отвагу» (1943)
Награжден медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»
Лауреат Государственной премии СССР (1978, за повесть «Царь-рыба»)
Лауреат Государственной премии СССР (1991, за роман «Зрячий посох»)
Лауреат Государственной премии РСФСР имени М. Горького (1975, за повести «Перевал», «Кража», «Последний поклон» и «Пастух и пастушка»)
Лауреат Государственной премии Российской Федерации (1995, за роман «Прокляты и убиты»)
Лауреат Государственная премия Российской Федерации (2003, посмертно)
Лауреат Пушкинской премии фонда Альфреда Тепфера (ФРГ; 1997)
Лауреат премии «Триумф» «Пожалуйста, не топчитесь на наших могилах и как можно реже беспокойте нас. Если читателям и почитателям захочется устраивать поминки, не пейте много вина и не говорите громких речей, а лучше молитесь. И не надо что-либо переименовывать, прежде всего - мое родное село... Желаю всем вам лучшей доли, ради этого жил, работал и страдал. Храни вас всех Господь!» Из завещания Виктора Астафьева. Виктор Астафьев родился 1 мая 1924 года в деревне Овсянка в Красноярском крае. Он был третьим ребёнком в семье, две его старшие сестры умерли в младенчестве. Через несколько лет после рождения Виктора его отец Петр Астафьев попал в тюрьму с формулировкой «вредительство». Во время одной из поездок мамы Астафьева Лидии Потылициной к Петру Павловичу лодка, в которой среди прочих плыла она, перевернулась. Лидия Ильинична, упав в воду, зацепилась косой за сплавную бону и утонула. Её тело нашли лишь через несколько дней. Виктору тогда было семь лет. После смерти матери Виктор жил у её родителей — Екатерины Петровны и Ильи Евграфовича Потылициных. О детстве, проведённом с бабушкой Катериной Петровной и оставившим в душе писателя светлые воспоминания, Виктор Астафьев рассказал в первой части автобиографии «Последний поклон». Выйдя из заключения, отец будущего писателя женился во второй раз. Решив податься за «северной дикой деньгой», Петр Астафьев с женой и двумя сыновьями — Виктором и новорождённым Николаем — отправился в Игарку, куда выслали раскулаченную семью его отца Павла Астафьева. Летом следующего года отец Виктора заключил договор с игарским рыбзаводом и взял сына на промысловую рыбалку в местечко между посёлками Карасино и Полоем. После окончания путины, возвратившись в Игарку, Петр Астафьев попал в больницу. Брошенный мачехой и родными, Виктор оказался на улице, и несколько месяцев жил в заброшенном здании парикмахерской, однако после серьёзного инцидента в школе получил направление в детский дом-интернат. «Самостоятельную жизнь я начал сразу, безо всякой подготовки», — писал впоследствии Виктор Астафьев. Учитель школы-интерната сибирский поэт Игнатий Рождественский у Виктора любовь к литературе и развил ее. Сочинение о любимом озере, напечатанное Астафьевым в школьном журнале, развернется позднее в рассказ «Васюткино озеро». Окончив школу-интернат, Астафьев зарабатывал себе на хлеб в станке Курейка. «Детство мое осталось в далеком Заполярье, — писал спустя годы Астафьев. — Дитя, по выражению деда Павла, «не рожено, не прошено, папой с мамой брошено», тоже куда-то девалось, точнее — откатилось от меня. Чужой себе и всем, подросток или юноша вступал во взрослую трудовую жизнь военной поры». Собрав денег на билет, Виктор уехал в Красноярск, и поступил в железнодорожную школу ФЗО. «Группу и профессию в ФЗО я не выбирал — они сами меня выбрали» - рассказывал впоследствии писатель. После окончания школы ФЗО в 1942 году Виктор проработал четыре месяца составителем поездов на станции Базаиха и ушел добровольцем в армию.  В 1942-1943 годах он обучался в пехотном училище в Новосибирске, после чего воевал на Брянском, Воронежском и Степном фронтах, объединившихся затем в Первый Украинский фронт. Фронтовая биография солдата Астафьева была отмечена орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За победу над Германией» и «За освобождение Польши». Несколько раз он был тяжело ранен, а в 1943 году познакомился на фронте со своей будущей женой медсестрой Марией Корякиной. Они были очень разные: он любил деревню Овсянку под Красноярском, где родился и провел самые счастливые годы, а она - нет. Он был необычайно талантлив, а она писала из чувства самоутверждения. Он обожал дочь, она – сына. Виктор Петрович мог выпить и любил женщин, она ревновала его и к людям, и даже к книгам. У него были две внебрачные дочери, которых он скрывал, а она всегда страстно мечтала только о том, чтобы он был предан семье. Он несколько раз уходил из семьи, но всегда возвращался. Эти такие разные люди не смогли расстаться и прожили вместе 57 лет, до самой смерти Виктора Петровича. Она всегда была для него и секретарь, и машинистка, и домохозяйка. Когда Мария Корякина написала автобиографическую повесть «Знаки жизни», Астафьев просил не публиковать ее. Мария Семеновна не послушалась. А он написал «Веселого солдата», о тех же самых событиях. Осенью 1945 года Виктор Астафьев демобилизовался из армии и вместе со своей женой приехал на ее родину в город Чусовой на западном Урале. Жилось им тяжело, особенно после того, как домой вернулась сестра Марии Семеновны с мужем. Оба супруга по-разному рассказывали о жизни в Чусовой. Мария Корякина: «Марея приехала! Слава Богу, жива-здорова! И Витя вот с нею, тоже солдат. Теперь дома. В тесноте, да не в обиде. Со временем что-нибудь придумаем, разместимся, всем места хватит». Виктор Астафьев писал: «Теща, когда-то полная телом и сильная характером, умевшая править многолюдной семьей, вдруг залебезила перед капитаном с Калерией.. Кровать наша железная….. скоро оказалась за печкой. Там темно и жарко. Я после контузии плохо переношу жару, вижу кошмарные сны. Но самое главное – я лишился самой большой отрады из всей моей пестрой жизни – возможности читать». Из-за состояния здоровья Виктор не мог вернуться к работе по своей специальности и, чтобы кормить семью, работал в разное время слесарем, чернорабочим, грузчиком, плотником, мойщиком мясных туш, и даже вахтером мясокомбината. В марте 1947 года у него родилась дочка, но в начале сентября девочка умерла от тяжелой диспепсии, — время было голодное, у матери не хватало молока, а продовольственных карточек взять было неоткуда. О смерти первой дочери Лиды Мария Корякина рассказывала: «Витя однажды приносил в больницу самодельные конфеты, купленные на базаре, и когда их опустишь в молоко, то оно делалось либо голубым, либо розовым – в зависимости от цвета тех конфет. С них и началась эта жестокая диспепсия у девочки – в больнице их запретили их давать». Виктор Астафьев писал: «Ранней осенью мы потеряли нашу девочку. Да и мудрено было ее не потерять в нашей халупе. Зимою жена застудила груди, и мы кормили девочку коровьим молоком, добавляя в него по случаю купленный сахар. Голодом уморили ребенка в больнице».В мае 1948 года у Астафьевых родилась дочь Ирина, а в марте 1950 года — сын Андрей.  В 1951 году, попав на занятие литературного кружка при газете «Чусовской рабочий», Виктор Петрович за одну ночь написал рассказ «Гражданский человек», впоследствии названный Астафьевым «Сибиряк». С 1951-го но 1955-й годы Астафьев работал литературным сотрудником газеты «Чусовской рабочий, а Мария Семеновна, проработав какое-то время на предприятиях города, пришла работать на местное радио радиожурналистом. В 1953 году в Перми вышла первая книжка рассказов Виктора Астафьева, названная «До будущей весны», а в 1955 году была опубликована вторая книга под названием «Огоньки». Это были рассказы для детей. В 1955-1957-х годах Астафьев написал роман «Тают снега», и издал еще две книги для детей: «Васюткино озеро» в 1956 году и «Дядя Кузя, куры, лиса и кот» в 1957 году. Также он печатал очерки и рассказы в альманахе «Прикамье», журнале «Смена», сборниках «Охотничьи были» и «Приметы времени». С апреля 1957 года Астафьев стал специальным корреспондентом Пермского областного радио, а в 1958 году увидел свет его роман «Тают снега». Вскоре Виктор Астафьев был принят в Союз писателей РСФСР, и в 1959 году был направлен на Высшие литературные курсы при Литературном институте имени Максима Горького. Он два года учился в Москве, и конец 1950-х годов был отмечен расцветом лирической прозы Астафьева - им были написаны повести «Перевал» в 1959 году и «Стародуб» в 1960 году, а повесть «Звездопад», написанная им на одном дыхании всего за несколько дней в 1960 году, принесла ему широкую известность. В 1962 году семья Астафьевых переехала в Пермь, а в 1969 году — в Вологду. 1960-е годы были чрезвычайно плодотворны для писателя. Им была написана повесть «Кража» и новеллы, составившие впоследствии повесть в рассказах «Последний поклон»: «Зорькина песня» в 1960 году, «Гуси в полынье» в 1961 году, «Запах сена» в 1963 году, «Деревья растут для всех» в 1964 году, «Дядя Филипп — судовой механик» в 1965 году, «Монах в новых штанах» в 1966 году, «Осенние грусти и радости» в 1966 году, «Ночь темная-темная» в 1967 году, «Последний поклон» в 1967 году, «Где-то гремит война» в 1967 году, «Фотография, на которой меня нет» и «Бабушкин праздник» в 1968 году. Повесть «Последний поклон» была опубликована в Перми отдельной книгой в 1968 году. В вологодский период жизни Астафьевым были также созданы пьесы «Черемуха» и «Прости меня». В Перми Мария Корякина начала писать, также – как и ее муж. Она говорила: «Я старалась и стараюсь возвыситься до его ко мне отношения. Мне хотелось быть такой умной, сказать что-то очень нужное, самое-самое», он же смешливо оценивал ее творчество – «…Время есть, так пусть пишет свои книги». Первый рассказ Корякиной «Трудное счастье» был опубликован 10 октября 1965 года в пермской газете «Звезда». Затем в 1968 году вышла в свет повесть «Ночное дежурство». В 1978 году Мария Астафьева-Корякина была принята в Союз писателей СССР, и публиковала свои произведения в журналах «Смена», «Москва» и «Советская женщина». Она написала шестнадцать книг, в числе которых были книга «Анфиса», написанная в 1974 году, «Сколько лет, сколько зим», написанная в 1981 году, «Пешком с войны», написанная в 1982 году, «Шум далёких поездов», написанная в 1984 году, «Липа вековая», написанная в 1987 году, «Надежда горькая, как дым», написанная в 1989 году, «Знаки жизни», написанная в 1994 году, «Земная память и печаль», написанная в 1996 году и другие произведения. В основном её книги состояли из воспоминаний. Мария Корякина говорила: «Не услышат люди меня: все больше дичают. Осталось у Бога просить, чтобы повезло больше нашим детям и внукам, чтобы счастливы и спокойны они были». При этом Мария Семеновна была главным помощником Виктора Астафьева, его душой, секретарем и нянькой. В 1954 году Астафьев задумал повесть «Пастух и пастушка. Современная пастораль» — «любимое свое детище», но этому замыслу было суждено осуществиться лишь спустя 15 лет. Астафьев написал это произведение за три дня, «совершенно обалделый и счастливый», им был создан «черновик в сто двадцать страниц», а затем писатель лишь шлифовал текст. Написанная в 1967 году, повесть трудно проходила в печати и впервые была опубликована в журнале «Наш современник» в 1971 году. Писатель возвращался к тексту повести в 1971 и 1989 годах, восстановив вычеркнутые цензурой фрагменты. В 1975 году за повести «Перевал», «Последний поклон», «Кража» и «Пастух и пастушка» Виктору Астафьеву была присуждена Государственная премия РСФСР имени Максима Горького. В 1960-е годы Астафьевым были написаны рассказы «Старая лошадь», «О чем ты плачешь, ель», «Руки жены», «Сашка Лебедев», «Тревожный сон», «Индия», «Митяй с землечерпалки», «Яшка-лось», «Синие сумерки», «Бери да помни», «Ясным ли днем», «Русский алмаз» и «Без последнего».К 1965 году начал складываться цикл затесей — лирических миниатюр Астафьева, его раздумий о жизни и заметок для себя. Они печатались в центральных и периферийных журналах, а в 1972 году «Затеси» вышли отдельной книгой в издательстве «Советский писатель» — «Деревенское приключение». «Песнопевица», «Как лечили богиню», «Звезды и елочки», «Тура», «Родные березы», «Весенний остров», «Хлебозары», «Чтобы боль каждого…», «Кладбище», «И прахом своим», «Домский собор», «Видение», «Ягодка» и «Вздох». К жанру затесей писатель постоянно обращался в своем творчестве. В 1972 году Астафьев написал свое «радостное детище» — «Оду русскому огороду». С 1973 года в печати начали публиковаться рассказы Астафьева, составившие впоследствии знаменитое повествование в рассказах «Царь-рыба»: «Бойе», «Капля», «У золотой карги», «Рыбак Грохотало», «Царь-рыба», «Летит черное перо», «Уха на Боганиде», «Поминки», «Туруханская лилия», «Сон о белых горах» и «Нет мне ответа». Но публикация глав в журнале «Наш современник» шла с такими потерями в тексте, что автор от огорчений слег в больницу, никогда больше не возвращался к повести, не восстанавливал ее и не делал новых редакций. Лишь много лет спустя, Астафьев, обнаружив в своем архиве пожелтевшие от времени страницы снятой цензурой главы «Норильцы», опубликовал ее в 1990 году в том же журнале под названием «Не хватает сердца». Впервые «Царь-рыба» была опубликована в книге «Мальчик в белой рубахе», вышедшей в издательстве «Молодая гвардия» в 1977 году. А в 1978 году за повествование в рассказах «Царь-рыба» Виктор Астафьев был удостоен Государственной премии СССР.В 1970-е годы писатель обратился к теме своего детства — им были написаны новые главы к «Последнему поклону». Им были опубликованы «Пир после победы», «Бурундук на кресте», «Карасиная погибель», «Без приюта», «Сорока», «Приворотное зелье», «Гори, гори ясно» и «Соевые конфеты». Повесть о детстве в двух книгах вышла в 1978 году в издательстве «Современник». А с 1978-го по 1982-й год Астафьев работал над повестью «Зрячий посох», изданной в 1988 году. В 1991 году за эту повесть писатель был удостоен Государственной премии СССР.В 1980 году Астафьев переехал жить на родину в Красноярск, где начался новый, чрезвычайно плодотворный период его творчества. В Красноярске и в Овсянке — деревне его детства — им были написаны роман «Печальный детектив» в 1985 году и такие рассказы, как «Медвежья кровь», «Жизнь прожить», «Вимба», «Светопреставление», «Слепой рыбак», «Ловля пескарей в Грузии», «Тельняшка с Тихого океана», «Голубое поле под голубыми небесами», «Улыбка волчицы», «Мною рожденный», «Людочка» и «Разговор со старым ружьем».17 августа 1987 года скоропостижно скончалась дочь Астафьевых Ирина. Она была похоронена на кладбище в Овсянке, после чего Виктор Петрович и Мария Семеновна забрали к себе маленьких внуков Витю и Полю. Жизнь на родине всколыхнула воспоминания писателя и подарила его читателям новые рассказы о детстве — «Предчувствие ледохода», «Заберега», «Стряпухина радость», «Пеструха», «Легенда о стеклянной кринке», «Кончина», и в 1989 году «Последний поклон» вышел в трех книгах в издательстве «Молодая гвардия». В 1992 году появились еще две главы — «Забубенная головушка» и «Вечерние раздумья». «Животворящий свет детства» потребовал от писателя более тридцати лет творческого труда. На родине Астафьевым была создана и его главная книга о войне — роман «Прокляты и убиты»: первая часть «Чертова яма» и вторая часть «Плацдарм», отняли у писателя немало сил и здоровья, вызвав после публикации бурную читательскую полемику. В 1989 году Астафьеву присвоено звание Героя Социалистического Труда. С 1989 года по 1991 год Астафьев был народным депутатом СССР, в 1993 году подписал «Письмо 42-х», а в 1994 году «за выдающийся вклад в отечественную литературу» ему была присуждена Российская независимая премия «Триумф». В 1995 году за роман «Прокляты и убиты» Астафьев был удостоен Государственной премии России, с сентября 1994-го по январь 1995 года писатель работал над новой повестью о войне «Так хочется жить», а в 1995-1996 годах написал «военную» повесть «Обертон». В 1997 году он завершил повесть «Веселый солдат», начатую в 1987 году. Веселый солдат — это был он, израненный молодой солдат Астафьев, вернувшийся с фронта и примеривающийся к мирной гражданской жизни. В 1997-1998 годах в Красноярске было опубликовано издание собрания сочинений Виктора Астафьева в 15 томах, с подробными комментариями автора. В 1997 году писателю была присуждена Международная Пушкинская премия, а в 1998 году он был удостоен премии «За честь и достоинство таланта» Международного литфонда. В конце 1998 года Виктору Астафьеву была присуждена премия имени Аполлона Григорьева Академии русской современной словесности. 2001-й год Виктор Астафьев провел в Красноярских больницах. Сказалось его ранение на войне и возраст. С апреля 2001 года Виктор Астафьев перенес два инсульта, но сильнее всего на здоровье писателя отразилась реакция Красноярского Краевого Совета Депутатов на ходатайство его друзей о выделении средств на лечение писателя заграницей. Рассмотрение, казалось бы, простого вопроса, превратилось в судилище над писателем. Депутаты обвинили Астафьева в фальшивом отображении истории страны, предательстве, заигрывании с Западом и российском шовинизме. Денег на лечение писателя выделено не было, и в местной больнице врачи были вынуждены выписать Астафьева умирать домой. Свои последние дни писатель провел в Овсянке, где скончался 29 ноября 2001 года. Виктор Астафьев был похоронен у себя на родине в Овсянке.  После похорон мужа Мария Семеновна перенесла несколько инфарктов и тяжелую операцию. Она передала личные вещи мужа в музей «Жизнь и творчество семьи Астафьевых» в Красноярске, где был полностью воссоздан рабочий кабинет Виктора Астафьева. В нем можно было увидеть, как кабинет выглядел при жизни Астафьева - огромный письменный стол, фотографии, книги, картины, медвежья шкура, кинопленки с фильмами на его сценарии. Мария Семеновна разобрала архивы: все ценные материалы были отправлены в рукописный отдел Пушкинского дома в Санкт-Петербурге, в Российский Центральный архив имени Горького в Москве, в Пермский архивный центр, где был создан фонд Астафьевых. Мария Семеновна Астафьева-Корякина умерла 17 ноября 2011 года и была похоронена рядом с мужем и дочерью. В Овсянке был установлен памятник Виктору и Марии Астафьевым. О Викторе Астафьеве был снят документальный фильм.Текст подготовила Татьяна ХалинаИспользованные материалы:Материалы сайта www.astafiev.ruВ.П.Астафьев «Последний поклон»Материалы сайта www.nash-sovremennik.ruМ.С. Астафьева-Корякина «Знаки жизни»Интервью с Виктором Астафьевым: «Душа хотела быть звездой»  Виктор Астафьев. Из письма жене. 1967 год: «Как жить? Как работать? Эти вопросы и без того не оставляют меня ни на минуту, а тут последние проблески света затыкают грязной лапой…Настроение ужасно. Мне хочется завыть и удариться башкой о стену. Будь же проклято время, в которое нам довелось жить и работать!.. Нас ждет великое банкротство, и мы бессильны ему противостоять. Даже единственную возможность – талант – и то нам не дают реализовать, употребить на пользу людям. Нас засупонивают все туже и туже… Руки опускаются. И жаль, что это ремесло невозможно бросить». К моменту нашей встречи Астафьеву исполнилось семьдесят семь лет. И я разговаривал с человеком, который не просто прожил целую эпоху, а сумел еще и осмыслить прожитое. Редко кто берется за такую тягостную и неблагодарную работу. — Виктор Петрович, однажды Вы сказали: «Главное, чтобы душа была в мире с людьми и с самим собой, а дело было у каждого такое, чтобы забирало целиком». Но у Вас, не очень-то получалось жить со всеми в мире… — У меня с умными людьми всегда складывались добрые отношения, потому что умею их слушать. Я у Твардовского был пятнадцать минут и больше его слушал, чем сам говорил. Во все уши слушал. Хотя мое время для встречи с ним было очень ограничено. Может, те пятнадцать минут я и отрабатываю теперь всю жизнь. Кто знает… Вообще, на встречи с умными людьми мне везет. И думаю, что их — порядочных и культурных — надо искать и открывать. А открывши, успевать больше слушать и перенимать. Радоваться, что даром отдают… Нужно научиться не упускать счастливых минут драгоценного и редкого общения с ними. Сейчас в провинции, в нашей Сибири, по-настоящему образованным, культурным людям живется очень трудно… Я знаю таких, им — очень тяжело. Они находятся в изоляции. Они — сами с собой. Обществом не востребованы. — У вас была возможность остаться в Москве, но вы всю жизнь прожили в провинции. Тем не менее, другим писателям советовали пожить в столице, «называя это необходимым благом»… — Москва дала возможность прикоснуться к сокровищам культуры, но жить там постоянно… Нет! А провинция мне помогла остаться самим собой. Остался ли бы я таким в Москве, при моей мягкотелости, – не уверен.— Вы, сумевший столько пережить и добиться всего в одиночку, так легко говорите об этом … — Ну а чего уж тут скрывать…Тем более, знаю, о чем говорю: два года я учился в Москве на Высших литературных курсах. Да, были очень заманчивые предложения. Например, рабочая должность секретаря Союза писателей. Для этого я должен был написать хвалебную статью на роман одного нашего классика, родом, кстати, из Сибири. Вот… Я ему сказал: «Книга уж больно толстая, мне не осилить ее со своим одним “гляделом”. (У меня с войны фактически один зрячий глаз остался.) А он говорит: «А ты не читай. Ты ее мельком по диагонали пробеги, лишь бы потом «красных» с «белыми» не спутать». «Нет, — говорю, не буду — ни читать, ни писать». — «Ты подумай, ведь квартиру хорошую тебе дадим. Должность приличная. Да и Москва, все-таки!». Подумал! Предлагали стать заведующим отделом прозы в журналах: «Смена», «Октябрь», «Дружба народов»… Но это же самая пьющая должность! Каждый приходит и, чтоб как-то увеличить шанс напечататься, притаскивает поллитру. Я бы давно спился из-за своей безотказности. Как это произошло с большинством наших провинциалов, которые давно уже лежат по окраинам Москвы на кладбищах. Это Шукшин похоронен на Ваганьковском, да еще несколько человек с периферии! Все остальные — на погостах, заросших крапивой. Там бы и я, наверное, лежал. — После провинции Москва как бы давала возможность похлебать сладкую жизнь ложкой … Редко кто упускал такой шанс… — Я сам себя стал по-настоящему осознавать только в зрелом возрасте. Поэтому раньше, в Москве, запутал бы свою жизнь полностью и наверняка потерял бы семью. А так худо-бедно, но мне ее удалось сохранить. Пятьдесят пять лет, как мы живем с моей Марьей Семеновной. Подумать дико, сколько мы уже вместе! И она у меня, и друг, и помощник, и хозяйка хорошая, настоящий домашний эконом. Этим я могу похвалиться! Вообще, мне всю жизнь казалось, что на всем белом свете командую только одним человеком: своей бабой. И вдруг, в пятьдесят лет, понял, что глубоко заблуждался, — это она руководила мной, а не я ею…— Виктор Петрович, какую роль в Вашем становлении сыграла природная закваска? — У меня мама очень умной была. Папа, хоть и был всяким, но тоже личностью был. Это — одно. Второе — я очень рано начал читать. И Бог наградил хорошей памятью. Видимо не зря. Я читал и размышлял. Ведь можно много читать, читать, читать… И как солому: жевать, жевать, жевать… И все, как у коровы, – через кишечник и дальше. А можно и через голову. Вот у меня что-то в ней застревало. И я теперь понимаю, что с раннего детства во мне здорово «застревало» еще и чувство благодарности. Так сложилось, что рос я сиротой, и каждый доставшийся мне «кусочек» редкой радости запоминался. Во мне до сих пор осталась острая потребность отзываться на добро. Думаю, что неблагодарность – самый тяжкий грех перед Богом. И могу сказать, что большую часть своего писательского времени я потратил на помощь другим. Мне тоже помогали в начале моего творческого пути, и я помогал и помогаю другим. Навыпускал, как говорится, из-под своего крыла массу пишущих. Написал также уйму предисловий к «чужим» творениям. Иногда, сегодня признаюсь в этом, писал и предисловия к заведомо плохим книжкам. — Так было трудно отказывать просящим? — А как откажешь?! Когда человек больной или так сложилась судьба… У нас-то жизнь тяжкая всегда была, и повод для Фото Олега Нехаева Дом в Овсянкесострадания все время находился… И не в силах я был иногда отказать. Пожалеешь пишущего… А потом мне говорят: что ты такое говно окрылил своим предисловием?! А ты знаешь, что у этого «говна» – душа золотая, да вот талантишка – маленький. Но семье его там, где-то в Рязани, жить не на что… Вот и помогал опять же из-за этих обстоятельств… Очень многим я дал и рекомендации для вступления в Союз писателей. И по этому поводу плевки в ответ тоже получил. За жизнь – четыре, может – пять. В этот момент к Астафьеву зашел Сергей Ким, руководитель красноярской телекомпании. Единственный посетитель за этот день. По крайней мере, с утра до позднего вечера. И он помог добавить штришок к портрету писателя. Когда Ким уйдет, Виктор Петрович скажет: — Серёжа молодец. Поддерживает. Подбадривает. Он-то быстро понял, что мне особо-то и обратиться за подмогой не к кому... Поэтому, когда надумаю в Овсянке пёрышком поскрябать, я ему звоню, чтобы меня туда отвёз на своей машине... Выручает. Я попытаюсь в этот момент уйти вслед за Кимом. А Астафьев увидит у меня фотографии староверов из таежной глухомани и начнет с интересом их рассматривать. А, затем, и подробно расспрашивать об их жизни. Тогда я еще не знал, что он сам из этого же роду-племени. Чтобы не терять драгоценного времени на мой монолог я ему оставлю свой очерк о «раскольниках» и вновь включу диктофон. Он начнет рассказывать и тут же прервется и скажет с хитринкой в глазах:— А я тебе тоже сейчас скажу, так же как ты мне: о моих встречах с президентами можешь прочитать в моем очерке. Я тоже об этом написал. Зачем нам тратить время… Думаешь, у меня его много? Вот повесть еще хочу успеть написать. И вон, видишь, сколько еще ожидающих... Только после этих слов я понял назначение огромной кипы новых книг и пакетов с рукописями, лежавших прямо на полу в углу палаты. Все они ждали предисловия или отзыва Астафьева. А мне вынужденно пришлось рассказывать о таежных похождениях, об охотниках, о моем пребывании в гостях у енисейского писателя Алексея Бондаренко, с которым был хорошо знаком Виктор Петрович... Спустя месяц я получу письмо от Романа Солнцева. Астафьев попросит его опубликовать мой очерк о староверах в ближайшем номере редактируемого им журнала. От такого продвижения без очереди я вежливо откажусь. Но память останется об этом неизгладимая. Только вот я сам до сих пор не могу помогать всем так, как помогал Астафьев. Для себя все это объясняю нехваткой времени, но, наверное, не хватает другого – широты душевной. Примечательно, что Астафьев, свою поддержку другим связывал со своей «безотказностью». Шутил: «Хорошо, что не родился женщиной, а то бы по рукам пошел…». Кое-кто такие его ссылки на «мягкотелость» принимал за чистую монету. Постыдное письмо против А.И.Солженицына в 1970 году подписали многие знаменитые литераторы. Астафьев (к тому времени он уже был членом правления Союза писателей) это «клеймление позором зарвавшегося отщепенца» не поддержал. Хотя прекрасно знал, что только послушное раболепие могло обеспечить безбедное существование. Астафьев отправил своим коллегам в Москву возмущенное послание: «…то, что я читал напечатанное в журнале, особенно «Матренин двор» - убедило меня в том, что Солженицын – дарование большое, редкостное, а его взашей вытолкали из членов Союза и намек дают, чтобы он вообще из «дома нашего» убирался. А мы сидим и трем в носу, делаем вид, будто и не понимаем вовсе, что это нас припугнуть хотят, ворчим по зауголкам, митингуем в домашнем кругу. Стыд-то какой!..» И тут Астафьев делает удивительное примечание по поводу этого послания. Нет его в архиве Союза писателей, сообщает он, сам проверял: может и правда, не получали, а может, и Всевышний беду тогда отвел. Спустя почти четверть века Солженицын, возвращаясь на Родину, заедет в Овсянку и крепко обнимет Астафьева. Одного из немногих, кто не предал истину. Сергей Залыгин (из письма Астафьеву 21.04.1984): «Не скоро еще будет понято, что значит Ваша жизнь и значение всего того, что сделано Вами в литературе. Тем более, что Вы и сами об этом значении не шибко думаете, ну просто консерватор какой-то, отсталый элемент. Несознательный!» Виктор Астафьев (из письма Владимиру Яковлевичу Лакшину) : «Я в святые не прошусь и знаю, что не достоин веры в Бога, а хотелось бы, но столько лжи и «святой» гадости написал, работая в газете, на соврадио, да и в первых «взрослых» опусах, что меня тоже будут жарить на раскаленной сковороде в аду. И поделом!» — Виктор Петрович, многие Вас называют совестью нации, а вы как бы признанием в своих грехах сами себя развенчиваете. Естественнее было бы услышать, как президенты, другие сильные мира сего искали с Вами встречи, домой к Вам в Овсянку приезжали. Ведь, из нынешних писателей никто, кроме Вас, таких визитов больше не удостаивался… — Ну, ездили, встречались. И Горбачев меня приглашал. И с Ельциным разговаривали. Обедали. Другие хорошие люди наведывались… Не так давно вот Драчевский (тогдашний полномочный представитель президента России по Сибирскому округу – О.Н.) в больницу приезжал – шороху здесь навели. Машины все вокруг поубирали. Людей своих повсюду понаставили. Всех больных позакрывали в палатах. А Драчевский интеллигентным таким, спокойным мужиком оказался… Познакомиться просто пришел. Поговорить. — Многие из политиков, приезжавших к Вам «беседовать», на самом деле, искали через Вас, через упоминание Вашего имени, поддержку в народе. А вы сами для себя находили что-то существенное в этих встречах? — Всегда интересно посмотреть, как чувствует себя человек при большой власти. У меня к этой поре уже была накоплена какая-то внутренняя культура, чтобы и не фиглярничать, и не низкопоклонничать. Да и умный человек никогда не заставит тебя унижаться. НИКОГДА. Если он умен. А насчет впечатлений могу сказать, что после таких «интеллектуалов» вождей, как безграмотный Хрущев и самовлюбленный Брежнев, Горбачев и Ельцин казались куда как развитыми людьми. Правда, после одной из таких встреч кое-кто из односельчан на меня обиду затаил. Это когда Ельцин в Овсянку приезжал. Принимали его хорошо. Блинами накормили. Побеседовали. Когда шли с президентом к Енисею — народ вокруг ликовал, рукоплескал ему. Проводил я его, возвращаюсь к теплу, в избу, слышу: мужики ропщут и мне претензии как бы высказывать начинают. Я был утомлен многолюдьем и с раздражением сказал этим храбрецам: «Что же вы, страдая холопским недугом, высказываете храбро все мне, а не только что отбывшему президенту? Из всех вас одна Кулачиха достойна уважения, она умеет бороться за себя!..» Кулачиха эта оттерла охрану плечом, да как была в куртке из обрезанного дождевика, так и ухватила под руку президента. Милиция и охрана в ужасе! А я слышу, как Кулачиха все твердит и твердит свое: «Пензия! Пензия! Пензия!» Еле ее оторвали от Ельцина. Ну трудящиеся, после того разговора со мной, жаловались потом, что, вместо того, чтобы «поговорить по-человечески», я их чуть ли не матом крыл. Ну и пусть! Что от них ждать? Годны что ли только орать в бане, в огороде иль за пьяным столом?.. О себе скажу так: жизнь свою прожил — никогда не заносился. Хотя чего только не предлагали мне, и чем только не окружали, и как только не обхаживали… Все равно остался самим собой. Считаю себя человеком самодостаточным.— Виктор Петрович, а Вам не кажется, что мы сейчас теряем последние остатки: и того родственного человекоощущения, о котором Вы рассказывали, и крепкой сибирской характерности… — Почему теряем? Мы уже потеряли. Размылись границы. Размылся и колоритный язык. Стерлись, стали невыразительными черты лица самой Сибири как нации. Сегодня многие стучат себя в грудь и кричат: я настоящий сибиряк. А ведь большинство настоящих под Москвой в войну полегло. Сейчас доживают свой век последние. Большое смешение произошло. Как говорила моя бабушка: «Одни ирбованные остались!» Это значит – вербованные, приехавшие из других мест, по специальному набору. И они-то, часто как раз и разрушали местный уклад жизни. Традиции остались только там, где не было этого влияния. И я бывал в таких деревнях, например, в Балахтинском районе. Там обходились без замков на дверях. Было трепетное отношение к роднику. Луговину всегда в чистоте содержали. Не воровали… Но самое главное – мужик-сибиряк всегда становился под комель, под тяжелую часть бревна. А баба – под вершину. Сейчас мужик норовит бабу поставить под комель. И уже поставил… Сибирская баба самую большую тяжесть сейчас несет. Я не имею в виду старообрядцев и коренное население. Где-то в глухомани, на Бирюсе или на Ангаре, настоящие сибиряки еще есть. Там, слава Богу, законы не колебнулись и традиции остались. Когда меня спрашивают, иногда с издевкой: ты что ж – настоящий мужик? Я на полном серьезе всегда отвечаю: мужик. Ведь был у меня период, когда я не мог прокормить свою семью и собрался застрелиться… Было такое... Возникло ощущение безысходности и чувство, что никуда я не гожусь, к чертовой матери… И вот только тогда, когда смог сам обеспечить своих близких, стал говорить: «Я — мужик». А сегодня, в этой нашей городской придури, все перевернулось… Все на бабе – и дети, и дом… Фото Олега Нехаева. Виктор Астафьев. Последний снимок. Совсем недавно один из телевизионщиков раздосадовано делился со мной впечатлениями об Астафьеве: «Не понимаю, как в одном человеке может уживаться столько доброты и жестокости. В девяносто первом году он смело выступил против ГКЧП, а в восемьдесят втором — с легкостью подмахнул письмо против «Машины времени». Даже не разбираясь в сути. Раз — и подписал. А его высказывания об «инородцах»! Это — цивилизованный писатель?!» Мой собеседник помолчал, помолчал, а потом вдруг добавил: «Но я не понимаю и другого… Помнишь, по его «Царь-рыбе» в Красноярске балет поставили? Звоню в Москву, говорю: сюжет делаем? А они мне отвечают: ребята, это ваш «крестьянский сын», это для вас событие, а для нас – это не интересно. Понимаешь – это же талантище, это гордость всей России, а одна московская пигалица решает – «не интересен для страны ваш писатель». — Виктор Петрович, прошлый век оказался переломным для России. Деревня, на которой она держалась столетиями, была разрушена в историческое одночасье. В чем Вы видите главную причину этого?— Я думаю, что беда исходила от коллективизации. Даже не от гражданской войны. Хотя она тоже была для России чудовищным бедствием, а именно от коллективизации. Крестьян посрывали со своих мест, перекуролесили все… И одичала святая русская деревня. Озлобились люди, кусочниками сделались, так и не возвернувшись к духовному началу во всей жизни. Ну а главнейшая причина, конечно, в нас самих и в перевороте в октябре семнадцатого. Народ оказался надсаженным, поруганным, и найдутся ли в нем сегодня достаточные силы, физические и нравственные, чтоб подняться с колен, – я не знаю. Не осталось ведь ни царя в голове, ни Бога в душе. Народ духовно ослабел настолько, что даденной свободы и той не выдержал, испугался испытания самостоятельной жизнью. Для многих лучше снова под ружье, под надзор, но зато чтобы было «спокойно». Свободой пользоваться мы не научены еще. Века в кабале и сотни лет в крепостной зависимости. Вот и весь опыт. Многие сейчас ищут опору в вере. В церковь потянулись. Но, я об этом уже говорил, она нуждается в том, чтобы пыль с себя стряхнуть. Господь ведь не любил ни театров, ни торговли в храме. А сейчас ведь и приторговывают, и помпезности не чураются. Как обряжают патриарха и его свиту! Куда там нашим царям! А вокруг храмов – нищие, которым пожрать нечего. Но церковь по-прежнему призывает к милосердию, смирению и покорности… Мне священник говорит: «Раб Божий!» А я ему: «Ведь не Бог говорит: «Раб мой». А вы говорите, комиссары современные… Иисус, если бы был так смирен, разве его бы на кресте распяли, Сына-то Божьего…» — Видятся ли вам сегодня какие-то подвижки к лучшему? — Сейчас такое положение, что я не рискую сказать что-либо. Вижу только, что все человечество деградирует. Ну а мы идем впереди всей планеты. Бедствуем мы. Бедствуем из-за почти поголовного полупрофессионализма и полуобразованности. Хоть и говорили нам все время, что мы самая читающая и самая образованная страна в мире, — неправда это. На уровне обычной школы мы еще держимся. А в остальном, в профессиональном образовании, мы полу, полу. Находимся на уровне полурабочих, полурестьян. Не будь у нас дач – с голоду бы подыхали. Мы, получается, из деревни ушли, а в город так и не пришли. О земле нужно думать. Не займемся ею по-настоящему в ближайшее время — совсем пропадем. Я всегда говорю: порох и железо жрать не будешь. Сначала нужно обеспечить всех хлебом, а потом и в космос можно лететь. И тут спорить не с чем. Ведь и литература — вещь хорошая. И молитва — тоже. Но они всегда были и будут после хлеба насущного.— Виктор Петрович, что из написанного Вами будет читаться эдак лет через пятьдесят? Не задумывались об этом? — Едва ли из всей нашей литературы, быть может, кроме «Тихого Дона», что-то вообще может уйти в будущее. Едва ли… Могут произойти, конечно, вещи неожиданные. Ведь при жизни Гоголя написанное им очень слабо ценилось. А сейчас он открывается как величайший гений. До сих пор, кстати, плохо прочитанный. Вот когда мы сходимся с критиками, в частности с Курбатовым, с писателем Мишей Кураевым, то мы не можем наговориться о Гоголе. Мы бегаем друг к другу и зачитываем его цитаты. Гоголь, я думаю, уходит в будущее. Там по достоинству оценят его гениальность. Кстати, все, написанное Гоголем, уместилось в шесть томов. А вот место в литературе и культуре, занятое им, я считаю, – громадное. Если говорить о моих книгах, то, может быть, в лучшем случае некоторые вещи просто немножко переживут меня. Возможно, после смерти возникнет какое-то возбуждение вокруг моего имени, так же, как это произошло с Шукшиным. Ведь я встречался с ним и скажу, что при жизни его даже в родных Сростках срамили… Это у нас могут. Умеют любить только мертвых, как еще Пушкин говорил. К сожалению, и этим тоже славна русская нация. Талантливым Россия всегда была мачехой.Автор текста Олег Нехаев 1 мая 1924 года – 29 ноября 2001 года Похожие статьи и материалы:Астафьев Виктор (Документальные фильмы)Виктор Астафьев и Мария Корякина (Цикл передач «Больше, чем любовь»)
| | Комментариев: 0 | |
|
| |
ему принадлежит историческая фраза :! .. ми ва с будим немношщко вешать и чуть -чуть стрелять...."
Астангов Михаил Фёдорович
Народный артист СССР (1955)
Лауреат Государственной премии СССР (1948, 1950, 1951)
 Настоящая фамилия Михаила Федоровича - Ружников. Он родился в Варшаве 3 ноября 1900 года в семье железнодорожного служащего и поэтому хорошо владел польским языком.В 1918 году Астангов окончил гимназию и поступил на юридический факультет Московского университета, где его сокурсниками были Р.Н.Симонов, А.М.Лобанов, О.Н.Абдулов и Н.М.Горчаков. Будучи студентом, он занимался в театральной студии актрисы Малого театра А.А.Матвеевой, и брал уроки в студии А.А.Гейрота.В 1920 году он поступил в студию имени Шаляпина, ставшую для него первой актерской школой и первой профессиональной сценой. В это время наибольшее влияние на молодого актера оказал его педагог Л.М.Леонидов, встречи с Е.Б.Вахтанговым и А.Д.Диким. Первые большие роли этого периода своей жизни Астангов сыграл в популярных тогда пьесах «Революционная свадьба» Михаэлиса и «Зеленый попугай» А.Шницлера. В 1923 году Астангов перешел в театр имени Комиссаржевской. Там ему принесла известность роль Чичикова. Артист создал образ раба безумной идеи, решившегося на самые отчаянные поступки.В 1927 году Астангов временно уехал из Москвы, и поехал сначала в Одессу, где играл с 1927-го по 1928-й годы, затем в Казань, и недолго работал в Ленинграде в труппе драматического театра Народного дома. Среди самых заметных ролей того времени в послужном списке Астангова - матрос Годун (Разлом Б.А.Лавренева), Квазимодо (Собор Парижской богоматери по В.Гюго), Бетховен (одноименная пьеса Жижмора). Одесский и Казанский сезоны выдвинули Астангова в первый ряд актеров провинциальной сцены. В 1930 году Астангов вернулся в Москву, в Театр Революции, где работал с 1925-го по 1927-й год. В 1932 году Астангов сыграл роль итальянского анархиста Спавенты в пьесе «Улица радости» Н.Зархи. Позже артист создал образ Гая в спектакле «Мой друг» Н.Погодина и Ромео в «Ромео и Джульетте», в котором преобладали непокой и трагические предчувствия. Трактовка Астангова принесла спектаклю всероссийскую известность.Интересны были и другие его работы - роль Павла Грекова в одноименной пьесе Б.Войтехова и Л.Ленча в 1939 году, Керенского в спектакле «Правда» А.Корнейчука в 1937 году, Паратова в спектакле «Бесприданница» в 1940 году и других постановках.  С 1943 по 1945 год Астангов был актером Театра имени Моссовета, где сыграл роли Федора Таланова в «Нашествии» Л.Леонова и Треплева в «Чайке». А в 1945 году он стал актером Театра имени Вахтангова, где и прослужил до конца жизни.Первая сыгранная им роль у вахтанговцев - Сирано де Бержерак в одноименной пьесе Э.Ростана в 1946 году, которую Астангов заканчивал на трагической ноте. Это была своего рода репетиция к Гамлету, сыгранному артистом двенадцать лет спустя.Большое место в искусстве Астангова конца 1940-х - начала 1950-х годов занимала политическая сатира - такие роли, как Мак-Хилл в спектакле «Заговор обреченных» Н.Вирты, Смит в спектакле «Русский вопрос» К.Симонова, Гарготта в спектакле «Миссурийский вальс» Н.Погодина. Рядом с сатирой в репертуаре Астангова были Инсаров в спектакле «Накануне» И.С.Тургенева, Пастухов в спектакле «Кирилл Извеков» по К.Федину и другие роли.К высшим художественным достижениям артиста относится роль Маттиаса Клаузена, сыгранная актером в 1954 году в пьесе «Перед заходом солнца» Г.Гауптмана. Он играл ее, заставляя зрителей верить, что этот седой человек еще способен пылко любить и быть любимым. В то же время артист рассказывал о трагической судьбе человека, у которого в одночасье рухнули иллюзии и идеалы жизни.В 1958 году Астангов сыграл своего знаменитого Гамлета.  Впервые Астангов снялся в кино в 1933 году. Его первой ролью была роль князя Сумбатова в фильме «Конвейер смерти». А в 1936 году он исполнил роль Кости-капитана в «Заключенных», показав внутреннюю эволюцию своего героя.  Позже были роли Аракчеева в фильме «Суворов», снятом в 1941 году, Негоро в «Пятнадцатилетнем капитане», в 1945 году.  Одной из крупнейших работ актера в кино стала роль обывателя Коморовского в фильме Михаила Ромма «Мечта», снятом в 1943 году.  Будучи актёром-интеллектуалом, Астангов блестяще владел искусством психологического гротеска, стремился к философскому постижению создаваемого образа. Его творчеству были свойственны углубленный психологизм, философичность сценических образов и обостренная эмоциональность. Астангов играл циников, мерзавцев, ретроградов, но не играл никогда дураков. Формула творчества актера парадоксальна: «Цинизм, сознательно творимое зло требует интеллекта».Режиссеры охотно приглашали Астангова на роли фашистов в фильмах об Отечественной войне. Имела свое значение незаурядная внешность Астангова, на которую эффектно накладывалась «отрицательная» психология того или иного персонажа. Характерный, резковатый, поскрипывающий голос актера также помогал режиссерской мысли. В образах фашистов Астангов откровенно публицистично разоблачал психологию взбесившегося мелкого буржуа. К этому ряду можно отнести лучшую роль актера - роль пана Станислава Коморовского в фильме Ромма «Мечта». Астангов безукоризненно точно определял национальные черты, психологический склад своего героя. «Мечта» рассказывала о жителях городка на западе панской Польши, незадолго до воссоединения этих земель с Советским Союзом.  Характерно, что Михаил Ромм менее всего стремится подчеркнуть локальный колорит событий, героев, характеров. Лавочка возле синагоги, не находящий применения своим силам инженер, деревенская девчонка, попавшая в город и непростыми путями приходящая в революцию, извозчики, вечные невесты, пьяницы, - все это было накануне войны, было во многих местах и местечках Восточной Европы. Но одетый с иголочки хлыщ, старательно подчеркивающий в своем имени ударение на предпоследний слог, не дает ошибиться и перенести действие в иное место. Герои «Мечты» раздавлены жизнью. Для них есть лишь два пути - или дальше, вниз, или дорога, по которой можно вырваться из обывательской тины. Астангов ни на миг не забывает о развитии характера.В 1946 году в Одессе проходила съемка фильма «Миклухо-Маклай». Актеры были очарованы и говором одесситов, и юмором, скрывавшимся за каждым их необычным выражением. Вечерами, на набережной у гостиницы, они делились друг с другом не только вновь открытыми одесскими анекдотами, но и характерными словечками, присущими только одесситам, тщетно пытаясь пародировать их.Несколько отстраненно держался Михаил Астангов, на первый взгляд, производивший впечатление сумрачного, замкнутого человека. В действительности, он был тонким и деликатным человеком, обладающим в высшей степени развитым чувством собственного достоинства.Незадолго до завершения съемок в павильоне правительственной телеграммой был срочно вызван в Москву режиссер фильма Александр Разумный. Когда режиссер вернулся в Одессу, собралась вся творческая группа в тревожном ожидании малоприятных сообщений. Режиссер сквозь смех рассказал: «В Москве будем переозвучивать все павильонные сцены. Особенно - дискуссии Миклухи с Брандлером».Роль доктора Брандлера - резидента немецких монополий на далеких тихоокеанских островах исполнял Михаил Астангов, роль же Миклухи-Маклая - Сергей Курилов, многоопытный и обаятельный русский актер мхатовской школы.- Почему? - спросил помрачневший Михаил Астангов. - Звукооператоры опять напортачили, а мы будем отдуваться за них! Ведь другой работы тогда у нас будет невпроворот…- Да не в них дело, - ответил режиссер. - Мы-то все с вами в фильме заговорили по-одесски. В Комитете сказали более резко - с еврейским акцентом. Поживете месяц-другой в Москве - и тогда подложим новую фонограмму. А сейчас - вам старую фонограмму слушать бесполезно, ибо и ухо, и говор у нас настроены на другую музыкальную волну. Вспомните, сколько вы прожили в Одессе.Обычно сдержанный Сергей Курилов едва не вспылил, но мудрый предельно волевой Михаил Астангов прижал его колени к стулу и задумчиво выговорил: «Друг мой, боюсь, что здесь дело не только в интонациях».Это был 1946 год. Назревали трагические события, искалечившие судьбы многих талантливых представителей интеллигенции. Люди тонкой духовной организации и творческой интуиции, повидавшие на своем веку немало социальных потрясений, такие как Михаил Астангов, понимали неумолимые тенденции, инициируемые властью.Из интервью Евгения Марголита специально для «Энциклопедии отечественного кино»: «В нем было что-то рыцарственное. Астангов — единственный в нашем кино, кто с одинаковым успехом мог бы сыграть Дракона и Ланцелота. В кинематографе военных лет он играл разнообразных злодеев. В галерее его кинофашистов есть один персонаж в не вышедшем фильме Пудовкина «Убийца выходит на дорогу». Ничем не примечательный, не уникальный персонаж — шофер. Не коммунист, а просто интеллигентный человек, который не может скрыть своей порядочности, органического отвращения к проявлениям фашизма. Здесь виден принцип его работы в отрицательных ролях, которых у него была масса. Он находил в себе силы пожалеть сугубо отрицательный персонаж, как в «Мечте». Ему очень важно злодея, претендующего на роль сверхчеловека, застать в момент, когда он испуган, найти в нем что-то человеческое. На рубеже 20-х годов, перед тем, как прийти в театр, Астангов закончил несколько курсов юридического факультета МГУ, и в театре он был в равной степени блистательным обвинителем и блистательным защитником. Он был лучшим театральным Федором Талановым из «Нашествия» Леонида Леонова. Это исполнение было полной реабилитацией Таланова — за ним не было вины, вина была на окружающем мире». Последней ролью актера стала роль магнат Роллинг в «Гиперболоиде инженера Гарина». Но фильм вышел на экраны уже после смерти Астангова.Астангов ушел из жизни неожиданно. У него случился приступ аппендицита, и жена Алла отвезла его в Институт Вишневского. Алла настояла, чтобы операцию мужу не делали до тех пор, пока не вернется сам Вишневский, который в тот момент находился за границей. Ждать пришлось три дня. Когда Вишневский вернулся, операцию делать было уже поздно.Михаил Астангов ушел из жизни 20 апреля 1965 года и был похоронен на кладбище Донского монастыря в Москве. О Михаиле Астангове была снята телевизионная передача из цикла «Легенды мирового кино».Текст подготовил Андрей Гончаров Использованные материалы:Материалы сайта «Кино-Театр»Материалы сайта ВикипедияМатериалы сайта «Актеры советского и российского кино»Статья В.Кисунько «Михаил Астангов. Творческая биография»Воспоминания В.А.Разумного ФИЛЬМОГРАФИЯ 1932 «Солнце всходит на западе» эпизод 1933 «Конвейер смерти» князь Сумбатов 1936 «Заключенные» Костя-капитан 1937 «Большие крылья» руководящий товарищ 1938 «Семья Оппенгейм» Фогельзанг 1939 «Минин и Пожарский» король Сигизмунд 1940 Весенний поток (СССР) Гришин 1940 «Суворов» Аракчеев 1941 «Мечта» пан Станислав Комаровский 1942 «Котовский» две роли: князь Каракозен и сын князя 1942 «Молодое вино» Ион Кристья 1942 «Секретарь райкома» Макенау 1942 «Убийцы выходят на дорогу» Франц 1943 «Юный Фриц» учитель 1945 «Пятнадцатилетний капитан» Негоро 1947 «Марите» ксендз 1947 «Русский вопрос» Макферсон 1948 «Миклухо-Маклай» Брандлер 1948 «Третий удар» Эрвин Енекке 1949 «Сталинградская битва» Гитлер 1949 «У них есть Родина» Скотт 1952 «Максимка» капитан "Бетси" 1952 «Садко» магараджа 1955 «Княжна Мери» Вернер 1955 «Мексиканец» Келли 1955 «Тайна вечной ночи» Мерцалов 1957 «Крутые ступени» Прасков 1963 «Акционеры» озвучание 1965 «Гиперболоид инженера» Гарина Роллинг 1965 «Иду на грозу» Голицын 3 ноября 1900 года – 20 апреля 1965 года Похожие статьи и материалы:Астангов Михаил (Цикл передач «Легенды мирового кино»)
| | Комментариев: 0 | |
|
{"0":false,"o":30} |
{"0":false,"o":30} |
ОТЗЫВЫ 763 300
Зашло на УРА!
[/font]
