Роберт Скривенер не страдал головокружением от успехов и многократно заверял своих знакомых, что если Голливуд предложит экранизировать какой-либо его роман, он не станет поддаваться соблазну, поскольку голливудская экранизация в его глазах ничем не лучше проституции. Вообще-то предложений из Голливуда он покамест не получал, но сути дела это не меняло. Буде таковые последовали бы, он, Роберт Скривенер, ответил бы категорическим отказом. Он почти полностью сосредоточился на литературной работе, иногда выступал с публичными лекциями, а также время от времени принимал участие в интеллектуальных программах на телевидении в качестве члена экспертных советов. Он обладал импозантной внешностью и хорошо поставленным голосом, и в глазах телевизионной аудитории, которая не слыхала о нем как о писателе и критике, вполне мог сойти за солидного адвоката или даже моложавого судью. Скривенер знал об этом и не имел ничего против. Кстати, в двух лекциях, которые ему предстояло прочесть в Женеве, он собирался затронуть ряд аспектов авторского права – никоим образом не в ущерб своей ведущей теме: о духовной цельности и честности писателя. По его убеждению, литератор, ставящий во главу угла совершенствование словесного мастерства, уважающий свою профессию, не должен сворачивать с однажды избранного пути и опускаться ниже уровня, установленного им для самого себя.
Роберт Скривенер продолжал диктовать секретарше письма; он не стал, как и обещал, без надобности затягивать процесс, однако в его тоне чувствовалась некая сухость и формальность: секретарша должна была понять, что он рассматривает ее несвоевременный визит в театр как проявление нелояльности. Наконец он снял очки и вздохнул:
– На этом закончим, Джудит. Не смею вас больше задерживать.
Секретарша чувствовала себя по-прежнему неловко, понимая, что нарушила рабочий распорядок шефа.
– Я сейчас же все перепечатаю, – сказала она, вставая со стула, и прежде чем выйти из комнаты, вспомнила, что на столе лежит полученное утром и еще не распечатанное письмо. – Простите, я совсем забыла про письмо из Швейцарии. Оно у вас на бюваре. Наверно, все тот же ненормальный поклонник, который никак не хочет оставить вас в покое. Вы вроде бы обещали сообщить свое мнение о каких-то его стихах. По-моему, это его почерк на конверте.
Скривенер бросил взгляд на бювар.
– Вполне возможно, – отозвался он. – В любом случае это не срочно. Я ни за что на свете не допущу, чтобы из-за меня вы опоздали в театр.
Секретарша вышла, и как только за ней затворилась дверь, Скривенер взял конверт и разрезал его ножом для бумаги, мысленно коря себя за небрежность, – надо было первым делом просмотреть свежую почту, до того как начать диктовать. Он мог бы заранее сообразить, что успеет до отъезда получить еще одну весточку из Швейцарии и что даже пометка «лично» не поможет швейцарскому письму укрыться от чересчур любопытных глаз секретарши.
Несколько месяцев назад Роберт Скривенер получил письмо от незнакомого читателя, содержавшее восторженный отзыв о трех стихотворениях, которые напечатал новый литературный ежеквартальник. В последнее время Скривенер не часто посылал в журналы свои стихи: в его глазах поэтическая публикация была равносильна попытке приоткрыть миру глубинные переживания автора. Подобные откровения он полагал излишними и допускал их только из чувства долга перед Искусством и Литературой. Редактор упомянутого ежеквартальника недавно выпустил сборник собственных стихов и удостоился благожелательной рецензии от Скривенера в воскресной газете, с которой тот регулярно сотрудничал; естественно, редактор был рад в качестве ответного реверанса напечатать подборку стихотворений своего знаменитого коллеги.
Автор письма признавался, что ни разу в жизни ничьи стихи, за исключением Рембо и Рильке, не производили на него столь непосредственное и глубокое впечатление: стихи буквально изменили его мир. Сколько мудрости, вселенского понимания, какой трагизм мировосприятия! Взгляд поэта, у которого обреченный на гибель мир вызывает горькую усмешку и в то же время сочувствие, побудил почитателя его таланта пересмотреть прежнее отношение к жизни и отодвинуть на задний план проблемы личного характера. Одним словом, он как бы вновь родился.
Роберт Скривенер ответил читателю. Подпись – «А. Лимож» – ничего ему не говорила, обратный адрес – Цюрих – наводил на мысль, что читатель – университетский профессор психологии, а если и не профессор (тогда бы в подписи кроме фамилии упоминалась ученая степень), то студент, во всяком случае человек интеллигентный и наделенный воображением.
Через неделю пришел ответ. Письмо от автора так взволновало читателя, что он не спал всю ночь и без устали бродил по улицам Цюриха. Скривенер написал еще раз. Может быть, он не стал бы продолжать переписку, не получи он в тот же день по почте вырезку из какой-то второразрядной американской газеты с отзывом о последнем его романе – «Созвездие Быка». Задолго до развернувшейся кампании за всеобщую вакцинацию от опасных инфекций в романе показывалось, как добровольная жертва одного человека может спасти жизнь и здоровье тысяч других. Американец называл роман «претенциозной чепухой» и советовал автору сделать себе самому инъекцию здоровой бычьей крови. Скривенер скомкал вырезку и бросил ее в корзину для бумаг; тем не менее отзыв оставил неприятный осадок, и восстановить равновесие помогло восторженное письмо из Цюриха. На сей раз он дал себе волю и в ответном послании посвятил целых две страницы таким животрепещущим темам, как душевные муки, «внутренний человек» и экзистенциалистский подход к проблемам бытия.
После недельного перерыва пришло короткое письмо с просьбой высказать суждение о вложенных в конверт стихах – их сочинил все тот же А. Лимож. Скривенер прочел стихи и отнесся к ним снисходительно. Стихи были неплохие – разумеется, подражательные: сказывался круг чтения начинающего автора, но никаких явных, режущих слух изъянов Скривенер в этих любительских строчках не обнаружил. Он ответил в мягкой форме, заодно послав неизвестному корреспонденту свое фото с автографом, и выкинул из головы сюжет с «ненормальным поклонником», как упорно называла его Джудит. Однако с обратной почтой он получил еще одно письмо – и тоже с фотографией. К немалому его удивлению, на снимке оказалась молодая миловидная девушка – Аннетта Лимож. Он удивился еще больше, когда узнал, что его поклонница не профессор психологии и даже не студентка, а всего-навсего продавщица нейлоновых чулок из большого универмага в Цюрихе.
Первой реакцией Скривенера было порвать фотографию и вместе с письмом кинуть ее в огонь. Но его остановил укоризненный взгляд девушки на портрете. У нее были большие, выразительные глаза, и вообще она была прехорошенькая, без малейшего налета вульгарности. В письме она мимоходом упоминала о своем покойном отце, полковнике французской армии. Немного поразмыслив, Скривенер убрал письмо и снимок в тот ящик стола, который запирался на ключ и был таким образом недоступен для излишне любознательных глаз секретарши, – и только спустя некоторое время, когда пришло еще одно письмо с извинениями за самонадеянную присылку собственной фотографии (корреспондентка якобы была так взволнована, получив от любимого писателя его портрет, что опять всю ночь бродила по улицам), прославленный автор «Любимцев Фортуны» решил ответить и на этот раз.
В результате после обмена фотографиями переписка Роберта Скривенера с Аннеттой Лимож приобрела регулярный характер: они писали друг другу в среднем раз в неделю. Он убедил себя, что нуждается в передышке от работы, которой был занят все последнее время: он готовил к печати биографию Сведенборга[15]. Тон его писем варьировался в зависимости от обстоятельств. Иногда серьезные, иногда шутливые, эти письма к незнакомой корреспондентке стали служить удобным поводом для того, чтобы передать настроение или порассуждать на отвлеченную тему. Если неделя выдавалась удачная, это отражалось в субботнем или воскресном письме к Аннетте Лимож. Тон письма был тогда бодрый, уверенный; он не прочь был посмешить свою корреспондентку и пересказывал какие-то забавные истории, касавшиеся его литературных знакомых, о которых она, скромная продавщица из Цюриха, разумеется, не имела понятия. Если же неделя бывала неудачная, если работа шла со скрипом и за целый день он не мог выжать из себя больше двух-трех страниц, тон письма становился мрачным и горьким: Скривенер даже позволял себе посетовать на ветреную Музу, которая опять ему изменила. Верная адресатка неизменно реагировала на подобные перепады настроения, и это очень его поддерживало. Он чувствовал, что в его орбите появился наконец человек, который его понимает, который, никак не вмешиваясь в его жизнь, включился в нее, стал ее частью и теперь впитывает его признания с той же готовностью, с какой промокашка на бюваре впитывает чернила с его пера. Казалось, что Аннетта Лимож живет только ради того, чтобы принимать близко к сердцу все, о чем он ей пишет: легкая простуда в Лондоне отзывалась горячим сочувствием в Цюрихе; его бодрое настроение в полдень утешало ее в полночь; его мысли, причуды и принципы становились ее духовной пищей.