Литмир - Электронная Библиотека

— Бармен с эфиром, — сказал он, когда мы пожали руки. — Ты делаешь то, что он не успел. Делай хорошо, слышишь?

— Слышу, — ответил я.

Он кивнул, повернулся к памятнику, постоял ещё с минуту — и пошёл по аллее к выходу, тяжело, как идут люди, у которых каждая суббота расписана на годы вперёд. А в конце аллеи, у поворота к воротам, стоял Сергей Павлович. Пальто, одна застёгнутая пуговица, руки в карманах. Он видел нас вдвоём — видел, судя по всему, уже давно. Когда наши взгляды встретились, он не подошёл и не окликнул. Просто кивнул — коротко, один раз, как ставят галочку: прибыл, отмечено, — и вышел за ворота, не дожидаясь меня.

У ворот я пропустил женщину с венком из искусственных хризантем и остался стоять под бетонной аркой. Пора было спросить то, что я нёс с собой от четверга, как незакрытую дверь.

«Булочка, — сказал я молча, глядя, как у остановки месит слякоть рейсовый автобус. — В четверг ты написала: „Решение за носителем“. Хорошо. Тогда объясни, чем я решаю. Что такое привязка?»

Ответ пришёл сразу — простым текстом по центру зрения, без процентов шанса, без красных рамок, ровно, как читают протокол:

Привязка показывает, насколько носителя держит имя тела.

100% — имя принято, носитель остаётся в этой жизни целиком.

Добровольный отказ от имени тела ради прежнего обрывает привязку. Последствие: стирание личности.

Текущее значение: 16%.

Я перечитал. Потом ещё раз. Женщина с венком на ходу что-то спросила у меня — кажется, не плохо ли мне, — я качнул головой, и она пошла дальше.

«Стирание личности, — повторил я про себя. — Вот, значит, что ты имела в виду тогда, с обратным отсчётом. Я думал, ты грозишься. А ты просто цитировала инструкцию. Имя Распутина — это и есть нитка, на которой я здесь держусь. Сотри его — и смоет меня. Прими прежнее — добровольно, по контракту, за девятизначную сумму — и нитка оборвётся сама».

«А работа? — спросил я. — Сам эфир, кресло, студия?»

Молчание. Окно висело перед глазами ровное и непроницаемое: о работе — ни слова. Только об имени.

«Понял, — сказал я. — Работа — соблазн, с ним я разберусь сам. Имя — граница, её держишь ты. Спасибо, что разделила».

До пятнадцати ноль-ноль оставалось четыре часа, и я знал, чем их займу: обедом, душем и спокойным лицом. Из трёх пунктов сложнее всего давался третий.

В четырнадцать пятьдесят я стоял у проходной Останкина с паспортом на фамилию Распутин. Охранник сверил фамилию со списком, глянул на меня, потом снова в список — и выдал пропуск. «На вашу фамилию — пока ещё на вашу», вспомнил я и убрал пластиковую карточку в карман, как вещдок.

Коридоры телецентра я знал до последнего поворота. Двадцать лет я ходил по ним другим человеком — с пропуском на другую фамилию, с кружкой в руке, с папкой сценария под мышкой, — и теперь шёл тем же маршрутом в чужом теле, как турист по собственной молодости. Здесь не изменилось ничего: та же краска на стенах, тот же запах — кофе из автоматов, озон от ламп, что-то сладкое из гримёрок. Телецентры не меняются. Меняются лица на экранах, а коридоры остаются.

В студии «Успешного утра» горел дежурный свет. Кресло ведущего стояло на своём месте — то самое: я узнал бы его из тысячи по потёртости на левом подлокотнике, там, где я годами теребил кожу во время отсчёта. А на полке у гримёрки, между фенами и коробками пудры, стояли кружки. «Успешное утро», целый ряд, и на каждой — моё прежнее лицо, улыбающееся поверх надписи. Кто-то из команды не смог их выбросить и не смог убрать. Так они и жили здесь, на полке, между жизнью и архивом.

«Одна из вас живёт у меня на кухне, — подумал я, глядя на них. — Ей, похоже, повезло больше всех».

— Дмитрий, — произнёс голос у меня за спиной. — Пунктуальность. Каналу это нравится даже больше, чем талант.

Продюсер оказался человеком без возраста и без имени — точнее, имя у него, конечно, было, и он его назвал, но я тут же забыл: есть люди, которых помнят по должности. Костюм, папка, рукопожатие, откалиброванное до десятой доли секунды. Он провёл меня к столу у окна, разложил бумаги — ровно, край к краю, — и заговорил тоном человека, который читает вслух хорошие новости.

— Условия вы знаете в общих чертах, Сергей Павлович обозначил. Я конкретизирую. Три года. Ставка — вот здесь. — Палец лёг на строку с девятизначной суммой, и я отметил, что палец даже не дрогнул: для него это были просто цифры. — Водитель, машина. Квартира служебная, с правом выкупа через два года. Студия эта самая, команда прежняя, в полном составе — люди ждут, их никто не распускал. Всё фиксируется с первого дня.

Сергей Павлович стоял у стены, рядом со стойкой осветителей, и молчал. За весь разговор он не произнёс ни слова — просто смотрел, как смотрят с монтажного мостика: его дело картинка, не звук.

— Есть один организационный момент, — продюсер перевернул страницу. — Пункт четвёртый. Эфирное имя.

Я посмотрел на пункт четвёртый. Там, аккуратным казённым шрифтом, было написано: «Андрей Лазарев-младший».

— Маркетинг отработал варианты, — сказал продюсер с лёгкой гордостью человека, у которого маркетинг отработал варианты. — «Распутина» зритель забудет к Новому году: городской канал, несколько эфиров — это не актив, это след на воде. А наследника полюбит сразу: его подача, его интонации, его имя. Фокус-группы дали конверсию, какой не было пять лет. Вы становитесь продолжением. Страна включит телевизор — и услышит знакомое утро.

«Андрей Лазарев-младший, — повторил я про себя, и холодок пошёл от лопаток к затылку — тот самый, четверговый, только теперь я знал его имя. — Не хуже и не лучше. Просто меня здесь больше нет. Есть он, младший. А я, выходит, согласился умереть второй раз. На этот раз добровольно. С правом выкупа квартиры через два года».

— Минуту, — сказал я.

И поднялся к окну.

Из окна студии была видна Москва — серая, зимняя, честная. Когда-то я смотрел на неё отсюда каждое утро, до отсчёта, и думал, что весь этот город завтракает под мой голос. Сейчас я смотрел на неё и думал о другом. Об одинокой гвоздике на последние сто рублей. О белой розе на снегу. О словах Оверина: «Стоял бы за стойкой и слушал людей по-настоящему». О кружке, которую я неделями держал развёрнутой лицом к стене, потому что не мог видеть эту улыбку, — а теперь держу лицом к себе, потому что научился.

И о том, что здесь, в этом здании, со мной уже один раз прощались. Я сам стоял в той очереди. Я знаю, как это выглядит, когда прощаются с именем: венки, пирамида из кружек, друг у микрофона без бумажки. Второй раз я этого не переживу — потому что во второй раз хоронить будут не тело. Тело как раз останется. Хоронить будут меня.

Я повернулся к столу.

— Работать у вас я бы мог, — сказал я. — Эфир я знаю, команду знаю. Кресло… — я глянул на потёртый подлокотник, — кресло мне даже нравится. Но под чужим именем — нет. Спасибо. Я отказываюсь.

Продюсер моргнул — впервые за весь разговор в нём шевельнулся живой человек.

— Из-за строчки в договоре? — уточнил он с искренним недоумением бухгалтера, у которого не сошёлся баланс. — Дмитрий, это маркетинг. Строка. Формулировка. К ней прилагается вот эта цифра, — он снова положил палец на девятизначную сумму. — Люди за такую цифру меняют не имя — веру.

— Из-за имени, — повторил я. — Здесь со мной уже один раз прощались. Второй раз не хочу.

— Не понимаю, — сказал продюсер.

— И не надо, — ответил я. — Это не для понимания. Это как соль в коктейле: на языке не чувствуешь, а убери — и всё развалится.

Он открыл было рот — видимо, чтобы рассказать мне про фокус-группы ещё раз, — но тут от стены отделился Сергей Павлович. Подошёл не спеша, встал рядом, и продюсер, отдадим ему должное, понял, что его эфирное время кончилось.

— Пауза его, — сказал я Сергею Павловичу вполголоса, так, чтобы слышал только он. — В четверг вы были правы. Я её берегу. Но говорить в ней я буду своё. И под своей фамилией.

43
{"b":"982629","o":1}