Литмир - Электронная Библиотека

Она вернула трубку Косте, и на этом линия Алевтины закрылась — так закрывается линия: не хлопком двери, а фразой «дальше без меня».

Уже сев в машину, Марина попросила подождать. Вышла, обернулась и посмотрела на окна пятого этажа — долго, как смотрят на площадку, которую сдают после последнего дубля.

— Здесь он меня нашёл, — сказала она. — Шесть лет я иногда сюда приезжала. Думала — дом. Вернулась — и ничего. Ни страха, ни тепла. Стены. — Она села обратно и закрыла дверь. — Дом — там, где тебя ждут, Распутин. А не там, где нашли.

В семнадцать сорок я написал майору: «Она со мной. Едем к вам. Хочет сказать про Лесную сама».

Ответ пришёл, пока Костя выруливал со двора: «Жду. Сказанное самой стоит дороже найденного».

Я перечитал строку дважды. Казённая майорская речь иногда складывалась в формулы, которых не постыдился бы и эфир. А где-то под этой мыслью шевельнулось — один раз, коротко — слово из прошлой ночи: журнал. Додумывать я его не стал. Не потому что боялся вывода, а потому что вывод без фактов — не вывод, а самодеятельность.

До отдела мы доехали в половине седьмого. У двери Марина не спешила выходить.

— Долг не забыла, — сказала она, глядя на меня через салон. — Через неделю, в воскресенье, в тринадцать. Приду сама.

Эти слова я уже читал — сообщением, на выходе из студии после первого эфира. Тогда она их не сдержала: сегодняшнее воскресенье у неё отняли. Следующее она объявляла сама, и в её голосе впервые не было торга — только срок.

— С тобой я не пойду, — сказал я. — Дальше ты сама. Так честнее для протокола.

— Так правильнее.

Она вошла в дверь, у которой ещё утром её не ждали. Вошла сама, не оглядываясь. Я не пошёл следом — не потому что бросал, а потому что признание, которое человек делает не сам, не стоит и подписи под ним.

— В «Парус», командир?

— В «Парус». Спасибо, Костя. За машину и за молчание.

— Молчание бесплатно, — он тронулся с места. — Машина тоже. Но это временно.

В «Парус» я вошёл в девятнадцать пятьдесят пять — за пять минут до смены, с хронометражем, выдержанным до секунды. Станция была собрана, лёд — по стандарту Ветровой. Ольга глянула на часы, потом на меня.

— Пять минут запаса, — сказала она. — Неплохо.

Ни одного вопроса — ни о том, где я был, ни о том, куда ездил и кого привёз. Она дала слово ни о чём не спрашивать и держала его, как держит дозировку: до конца и без пены.

Смена прошла ровно: воскресный вечер, половина зала, никакой истории. Я наливал, улыбался, считал чаевые, и никто из гостей не знал, что сегодня автор одного списка в двадцать строк сама вошла в дверь отдела и начала говорить.

Ночью, на кухне, я поставил второй стакан обратно в шкаф. Он снова простоял чистым — весь день, на сей раз не под прицелом, а на всякий случай, который не случился. Кружку «Успешное утро» я не трогал: Лазарев улыбался мне со стола, и сегодня его улыбка в кои-то веки пришлась к месту: утро у кого-то и вправду вышло успешным, пусть и к вечеру.

Я погасил свет. Проговаривать следующую неделю вслух я не стал: неделя — это семь суток, а не анонс. Последнее, что я запомнил перед сном, — пустое место на столе, где днём стоял стакан. Гость, который не пришёл, всё-таки пришёл. Просто по другому адресу.

Глава 14

Понедельник начался без будильника: «Парус» по понедельникам закрыт, и это единственное расписание, которое город соблюдает без напоминаний. Я проснулся в девять, сварил кофе и сел за стол, где меня ждал мой документооборот: тёмно-синяя папка с обращением и конвертом, прозрачный файл с визиткой, распечатка обязательства. Кружка «Успешное утро» стояла лицом ко мне, и Лазарев улыбался с керамики улыбкой человека, у которого на сегодня тоже есть сценарий. Второй стакан оставался в шкафу — своё воскресное дежурство он отстоял чистым и без единого выстрела.

Ковалёв позвонил в десять ноль две.

— Дело зарегистрировано, — сказал он вместо приветствия. — Утром. Подшил к нему три прежних возврата: теперь это один материал, а не три отдельных похорон.

— Поздравляю с открытием, майор.

— Поздравлять будем, когда доживёт до суда. — Пауза, бумажная, казённая. — Эдуард просит тебя. Говорит, будет рассказывать, только если ты придёшь и увидишь, где он сидит. Его слова, не мои. Записывай адрес.

Я записал адрес в заметки — улица на севере города, дом, квартира. Рука вывела цифры ровно, а внутри что-то шевельнулось: адрес, который знают трое, только что стал адресом, который знаю и я. Четвёртым.

— Приходи к полудню. Встречу у подъезда. Один.

— Один так один, — сказал я. — Майор, а если он передумает говорить?

— Передумает — привезёшь мне его передумывание письменно. У тебя талант заставлять людей фиксироваться. — Он отключился первым, как всегда: у майора не бывает прощаний, бывает конец строки.

К подъезду я подошёл в половине двенадцатого, с бумажным стаканом кофе и сэндвичем из кофейни у метро. Барменская привычка: голодного гостя кормят до вопросов, а не после — сытый человек честнее, это знает любая станция. Ковалёв ждал у двери подъезда, в штатском, с видом человека, который стоит здесь по строительной необходимости.

— Режим простой, — сказал он, пока мы поднимались. — В соседней комнате сидит мой человек, второй дежурит внизу. Продукты возит доставка по заявке отдела, пакеты принимает пост. Сам ничего не передавай. То, что принёс, — можно.

— А то, что он скажет, — тоже можно?

— Всё, что скажет, услышит и мой человек. У нас тут не конфессия, Распутин.

Квартира оказалась однушкой с казённой мебелью и казённым запахом — так пахнут гостиницы при министерствах и больничные коридоры: чисто, сухо и совершенно ничьё. Эдик сидел на диване в спортивных штанах и свитере, корсет угадывался под свитером жёсткой бронёй. Шрам над бровью порозовел и начал становиться биографией. Руки у него тряслись — мелко, на границе видимого, как дрожит микрофон в руке дебютанта.

Он посмотрел на кофе, потом на меня, и я увидел, как человек сцены подавил желание сказать что-нибудь эффектное.

— Спасибо, — сказал он просто. Первое простое слово за всё наше знакомство.

Я сел на стул напротив. Из соседней комнаты не доносилось ни звука, но я знал, что там сидит оперативник, и Эдик знал, и это знание было третьим участником разговора — молчаливым, как статист в массовке.

— Ешь. Трагедия потом.

— Я всю ночь не спал, — он откусил сэндвич аккуратно, как едят на больничной койке: мелко, с расчётом на рёбра. — До сих пор слышу каждый шаг на лестнице. Годами я выходил на сцену перед пятьюстами людьми и не боялся. А тут боюсь лифта. — Он усмехнулся одним углом рта. — Профессия — штука капризная, Распутин. Моя требует зала. Здесь зал — один человек за стенкой, и тот дремлет.

— Зато без булыжников в зрительном ряду.

— Зато без булыжников. — Он помолчал, повертел стакан в трясущихся пальцах и поставил его на столик, не допив. — Ты понимаешь, что это временно? Эта квартира, эта охрана, этот кофе. Седов умеет ждать. Год, два, пять. Я для него пешка, а ты игрок. Игроков он не прощает.

— Я не прошу его прощения.

— Это и есть причина, по которой он тебя не простит. — Эдик посмотрел в окно, на серую стену дома напротив. — Будь моя воля — сел бы на электричку и поехал к матери в Ступино. Там меня никто в лицо не знает. Там меня вообще никто не знает: я уехал оттуда мальчишкой и вернулся бы сейчас чужим человеком. Идеальная дыра. — Он сказал это тихо, сам себе, как проговаривают подводку, которую потом вырежут. — Но моей воли здесь нет. Здесь воля твоего майора и его протоколов.

Потом он пожаловался — вскользь, между делом, как жалуются на погоду: что у него, вообще-то, новый дом на Волгина, консьерж, две секции, вид на парк, а сидит он в казённой однушке с чужим диваном. Я слушал и кивал, а адрес лёг в память сам — ремесло ведущего: гость всегда говорит главное в запинках, и хороший ведущий не пишет, он запоминает.

33
{"b":"982629","o":1}