Литмир - Электронная Библиотека

— Выписали в пятницу, — он говорил тихо и быстро, и хрипота делала его речь похожей на плохо настроенный микрофон. — Пока шёл ваш эфир, ко мне пришли двое. Вежливые, как счёт из ресторана. Я ушёл через балкон к соседке, пока они мяли мою дверь. Седов чистит тех, кто может говорить. Я могу.

— Откуда у тебя мой адрес? — это был мой первый вопрос, и задавал я его не ради порядка.

— Из базы, Распутин. Из той же, по которой нашли меня. Я годами работал в этой системе и знаю, где у них лежат адреса: не в сейфе, а в общей папке, уровень доступа — «все, кому надо». — Он усмехнулся, и усмешка вышла криво, одним углом рта. — Твой адрес там давно. После твоего эфира про него вообще забывать неприлично.

Он был прав, и это было хуже любой угрозы: после конверта в среду мой адрес и так не был тайной. Защищала эту дверь только привычка города не читать чужих баз.

— Двое у тебя — это чьи? — спросил я. — Не Михалыча люди? У старика до сих пор счёт к тебе не закрыт.

— Михалыч чистит громко, чтобы слышал двор, — Эдик поморщился, и не от слова: корсет напомнил о себе. — Эти пришли тихо, без разговора на лестнице. Михалычевы со мной бы не церемонились, но они бы и не притворялись. Нет, Распутин. Это те, кто подписи собирает. Моё мнение — ты его спросил, я ответил. Бумагой не подтвержу.

Ещё одна версия — третья за ночь. Версии сыпались на меня, как заявки на участие, и принимать их к производству я не имел права: я не редакция, я свидетель.

— Слушай условие, я скажу его один раз, — Эдик шагнул ближе, насколько позволяла цепочка, и голос у него стал совсем тихий. — Я отдаю всё. Схемы «Праздника», деньги, имена — всё, что видел сам, и отдельно всё, что слышал, с пометками, ты сам учил меня так разделять. Взамен — защита и право остаться живым. Не у тебя на диване, я не идиот. У тех, у кого есть протоколы.

— А если я сейчас закрою дверь?

— Тогда я уйду, и ты через неделю прочтёшь в сводке три строки. Или не прочтёшь. — Он посмотрел мне в глаза через щель, и в его взгляде я увидел то же, что в палате: не раскаяние — расчёт. Но расчёт на этот раз был честным до жути: человек закладывал в сделку собственную жизнь и знал её курс.

Я не открыл дверь шире цепочки.

— Час, — сказал я. — Я звоню Ковалёву. Подтвердит — поедешь к нему. Нет — иди. Я не убежище, Эдик. Я свидетель. Свидетель фиксирует и передаёт, он не прячет.

— Свидетель с кухней и чайником, — он сглотнул. — Ладно. Час. Я на площадке.

Он опустился на ступеньку лестничной площадки — медленно, держась за перила, как старик, — и обхватил руками колени. Корсет не дал ему согнуться до конца, и получилась поза человека, который отдыхает на бегу. Я прикрыл дверь, не защёлкивая, чтобы слышать его дыхание за ней.

Ольга уже ставила чайник. Она всё видела в щель между кухней и прихожей и всё слышала — и ни разу не изменилась в лице. Когда вода закипела, она налила кружку — обычную, без надписей и без чужих лиц, — вышла, молча поставила её на ступеньку рядом с Эдиком и вернулась. Вся церемония заняла двадцать секунд. Гуманитарная помощь от Ветровой: дозированная, без сопроводительного текста.

Эдуард.

Угроза носителю: 5%.

Угроза самому объекту: 70%.

«Пять мне, семьдесят ему, булочка. Человек пришёл прятаться за квартирой, у которой статистика лучше на порядок. Впервые мой подъезд выглядит надёжнее чужого будущего».

Я набрал майора в три ноль пять. Сам когда-то велел: звонить в любое время. Вечером — «ты сам по себе», через шесть часов я вытаскиваю его из постели гостем на лестнице. В этом жанре ирония работает без моего участия, достаточно хронометража.

Ковалёв взял трубку на втором гудке, и голос у него был не спящий. Такие люди не просыпаются — они сменяют режим.

— Распутин. Говори.

— У моей двери Эдуард. Из клиники выписан в пятницу; во время эфира к нему пришли двое, ушёл через балкон. Его оценка: чистят тех, кто может говорить. Просит защиту в обмен на полный рассказ — схемы, деньги, имена. Я дверь не открыл: сидит на площадке. Условия называю его же словами.

Пауза. Семь секунд — майорская норма связи.

— Фотографию состояния сделай, — сказал он. — С лица, при свете площадки. Не для прессы — для протокола: было так, стало так.

— Сделаю.

— Еду сам. Сорок минут. Никого не впускай, дверь не открывай шире, чем открыл. И, Распутин: у тебя там кто-то есть, я слышу чайник. Не объясняй мне, кто. Просто пусть человек сидит на месте.

Он отключился. Я вышел на площадку, при свете тусклой лампы сделал два кадра — лицо, шрам, корсет под приподнятым свитером; Эдик позировал без возражений, как человек, который понимает цену фиксации лучше иных следователей. Потом я вернулся на кухню, и мы ждали. Ольга сидела на табурете, я — на своём, за дверью на ступеньке сидел бывший «Эдуард Великолепный» с остывающей кружкой. Время шло, как идёт прямое включение с места, где ничего не происходит: хронометраж честный, картинка пустая, резать нельзя.

Ковалёв приехал через сорок две минуты, без сирены, на серой машине без опознавательных знаков. Он поднялся один, в штатском, с папкой под мышкой, и лестница скрипела под ним так же казённо, как под всеми.

Эдик при нём поднялся со ступеньки и встал, как встают на задержании: по струнке, руки по швам. Профессиональная память тела.

Майор оглядел его, потом щель моей двери, потом — через прихожую — кухню, где на табурете сидела Ольга. Он узнал её: по свадьбе, по проверке в «Парусе», по тому, как она смотрела — прямо, без попытки спрятаться или помочь. Кивнул ей один раз, коротко, как кивают дежурному на посту. Ни одного вопроса о том, что она здесь делает в четыре утра. У майора вопросы расходуются по наряду, и этот в наряд не входил.

— Слышал твоё условие, — сказал он Эдику. — Рассказ будет письменный, с пометками, где видел, где слышал. Защита — квартира, про которую будут знать трое: я, ты и мой журнал. Согласен — поехали. Не согласен — лестница в обе стороны.

— Согласен, — Эдик ответил раньше, чем кончилась фраза. — Только записывать буду медленно. Рёбра.

— Будешь диктовать. Поехали.

Он забрал его аккуратно, почти бережно — под локоть, без заламывания, и Эдик шёл вниз, держась за перила свободной рукой. Уже на пролёт ниже майор обернулся ко мне:

— Понедельник, Распутин. Теперь у меня к понедельнику есть и кого допрашивать.

Они ушли. Подъезд выдохнул и замолчал; дверь Валентины Петровны напротив так и осталась закрытой — ни света в глазке, ни шороха: медсестра спит после смены крепко, и слава богу, потому что свидетелей у этой ночи и так хватало.

Журнал. Я стоял на кухне и ловил это слово, как ловишь заусенец языком. «Про которую будут знать трое: я, ты и мой журнал». Обычное слово, казённое, майор им пользуется чаще, чем местоимениями. Но цепляло оно именно сегодня — упорно, на границе мысли, где уже формулируется вопрос, но ещё не формулируется ответ. Я отдал слову минуту, потом убрал его на полку, куда складываю всё недодуманное: ночь — не время выводов, ночь — время фиксации.

Часы показывали начало пятого. Ольга сидела на табурете, прислонившись затылком к стене, и дремала — не спала, а именно дремала, как дремлют на дежурстве: подбородок клюнёт, глаза откроются, сверка с реальностью, снова полумрак. Чай в чашках остыл окончательно. Кружка «Успешное утро» смотрела на меня лицом Лазарева, и улыбка его в четыре утра выглядела уже не как обещание сценария, а как издёвка профессионала: «И это, — говорила улыбка, — ты называешь тихой ночью после эфира?»

«До часу дня осталось девять часов, булочка. Эфир отыгран, гость сдан по протоколу, дежурная дремлет. Дальше по сетке — рассвет, воскресенье и женщина, которая приходит сама. Хорошая ночь. Без единого выстрела и с двумя чашками чая — по меркам этой кухни, образцовая».

Я не стал проговаривать воскресенье вслух. Сетка за меня уже составила программу; моя работа — дожить до неё в хорошем свете. Я взял со стола остывшую чашку, допил её, как допивают хронометраж, — до конца, не глядя, — и остался сидеть, глядя в форточку на темноту, которой до рассвета было стоять ещё часа три. Ночь после эфира кончалась тихо. Город ещё не знал, чем она была полна, и я был рад, что хоть в чём-то этот город отстал от меня на один выпуск.

30
{"b":"982629","o":1}