Литмир - Электронная Библиотека

«Познакомьте меня с автором пилота».

Отправил — и экран остался тихим. Он ещё раз запустил фрагмент с паузой, от вопроса до титра, и положил телефон рядом с собой экраном вверх. Подражатели приём выучивают. Этому он достался как-то иначе. А такому стоило посмотреть в глаза.

Глава 9

По понедельникам «Парус» закрыт, и этот понедельник я отдал бумагам. После обеда поехал в редакцию: по подписанному порядку проверенные материалы возвращались стороне. Пакет ждал меня на стойке охраны — копия приёмки с печатью, страница согласования с именем Седова, запись сверки с «Праздником», у каждой копии отметка о проверке. Плюс полный фрагмент эфира с отметкой времени. Охранник проводил бумаги взглядом, каким провожают чемодан с деньгами. Возврат закрыла круглая печать на ведомости. Расписался, убрал всё в папку, сунул её под мышку и вышел на улицу.

Дорога домой шла мимо «Пятого угла». Уже темнело, и свет из витрины ложился на тротуар жёлтыми полосами, из приоткрытой двери тянуло сиропом и разогретым кофе. За стеклом, на полке за стойкой, зияло пустое место — там, где стояли бутылки «Праздника». Управляющий переклеивал ценники, методично, как человек, у которого на такие дела отведён отдельный час недели. Поднял голову, узнал меня и кивнул через стекло — после чего вернулся к ценникам. Я прошёл мимо, оставив витрину за спиной. Полки освобождают раньше, чем кто-то что-то докажет, — вот и вся тихая цена: платят её без чеков и без свидетелей.

Дома вынул бумаги из тёмно-синей папки, в которой когда-то лежало «дело мёртвого тёзки»: папка сменила содержимое, сохранив цвет и привычку выживать. Разложил всё на кухонном столе — на том самом, где недавно через столешницу на меня смотрел ствол в руке Марины. Второй стакан с той ночи стоял в шкафу, где и положено стоять чужой посуде. У стола, между прочим, карьерный рост — от ствола к документам. Таким послужным списком мебель хвастается редко.

Субботнее «Жду» продержалось до конца эфира. На выходе из студии висело второе сообщение: «Не сегодня. Воскресенье через неделю, тринадцать ноль-ноль. Приду сама». Причину Марина оставила при себе. Я ответил «Записал» — и записал. Перенос у неё тоже ответ: значит, после эфира ей было что взвесить.

За спиной гудел холодильник. Кружка «Успешное утро» стояла лицом к стене: лицо Лазарева пока оставалось в запасе. Я развернул страницы веером, придвинул лампу ближе, и глаза сами нашли лист согласования — там, где имя стояло под обязательной закупкой у «Праздника».

Валерий Викторович Седов.

Дело о суррогате «Праздника»: возвратов с резолюцией сверху — 3. Источник сведений: майор Ковалёв. Срок дела: полгода.

Строки я перечитал дважды и стал ждать привычной издёвки. Булочка любила подавать такое под соусом — про мой уровень, про карму, про то, куда я лезу с десятью метрами ауры. Окно молчало. Сухой перечень, без процента удачи и без шпильки в скобках — как строка из протокола.

Именно это напугало сильнее любого сарказма. Когда булочка шутит, мир привычен. Когда булочка переходит на казённый язык, значит, шутки про этого человека у неё кончились.

«Это уже не бармен с фингалом против тамады в золотом пиджаке, — подумал я. — Это бармен против человека, на чьих бумагах трижды закрывали дело».

Плечи потяжелели — я понял, с кем имею дело. Три возврата, полгода работы, резолюции сверху: против такого выходят с бумагами и с тем, кто умеет их читать, а дикция здесь стоит на последнем месте. Субботний эфир вывел это имя на экран; теперь оно смотрело на меня со страницы.

Ждать чужого звонка означало отдать темп чужим рукам, а темп в этом деле стоил дороже всех страниц вместе взятых. Двадцать лет в эфире выучили меня одному: кто первым берёт микрофон, тот и задаёт вопрос. Второй эфир, если он случится, тоже начнётся с первого звонка — просто город об этом ещё не знал.

В одиннадцать вечера набрал номер. Трубку взяли после первого гудка. Майор ждал.

— Распутин, — сказал Ковалёв вместо приветствия.

— Майор. Имя Седова вы от меня уже слышали. Теперь у меня есть его подпись: страница согласования, где она стоит под обязательной закупкой у «Праздника». В субботу сеть сама подтвердила это в эфире.

На том конце повисла тишина. Начал отсчитывать про себя: одна, две, три… В прямом эфире за такую паузу Лазарева сняли бы с программы и увезли в архив вместе со стулом. У майора это, видимо, норма связи: семь секунд молчания — его «слышу и принимаю».

— Подпись мне знакома, — сказал он наконец. — Встречал на документах, которые возвращались ко мне с резолюцией «закрыть за отсутствием».

— Сколько раз возвращались?

— Достаточно, чтобы запомнить почерк. — На том конце шуршала бумага, щёлкнула крышка термоса. — Субботу я смотрел. Сеть поправила свою фразу сама, при свидетелях. Это дорогого стоит.

— Значит, имя в городе уже прозвучало.

— Прозвучало. И забрать его обратно сеть не сможет. — Он хрустнул страницей. — Что предлагаешь?

— Завтра утром привезу пакет лично. Копии проверены, у каждой отметка. И запись эфира.

— Пакет целиком или часть?

— Целиком. С описью — перечислю при вас.

— Голову, смотрю, ты так и не бережёшь. Понимаешь теперь, на кого выходишь?

— По документам — на подпись. По городу — на имя из эфира. Дальше пусть говорит пакет.

— Приезжай. С документами. Один — ни клубных провожатых, ни людей Армена.

— Один так один.

— Пропуск закажу на твою фамилию, номер запиши. — Он продиктовал его, как диктуют номер протокола. — На проходной назовёшь. Охрана тебя уже видела, теперь пусть запомнит по бумаге. Привыкают у нас постепенно.

— К привычкам у меня талант, майор. Ко мне сейчас весь город привыкает.

— Привыкнут. — Майор, кажется, усмехнулся. — Во сколько подъедешь?

— К девяти. До начала чужого дня.

— Подойдёт. У меня к девяти как раз кофе. — Пауза вышла короче первой, но плотнее. — И слушай сюда, Распутин. Бумаги я приму. Дальше — по порядку, шаг за шагом. Через ступеньки это дело прыгать не будет.

Он отключился первым, без прощания — как и в прошлый раз. Я положил телефон на стол и посмотрел на бумаги.

Номер записал на обороте распечатанного снимка — того самого листа обязательства, где поверх зачёркнутого «любимца публики» стояло «должник». Оригинал хранился у Марины, снимки остались у меня, и оборот этого листа оказался единственным чистым местом на всём столе.

«Долг и майор на одном листе, — подумал я. — Хоть в чём-то у меня порядок».

Утро вторника началось с проходной. Охранник сверил номер пропуска со списком и задержал на мне взгляд: запоминал лицо, на этот раз под запись. Кабинет Ковалёва я помнил с прошлого раза — конец коридора, облупленная табличка, из-за двери — шорох бумаги и гул чужих голосов. Мимо прошёл сотрудник со стопкой папок и бормотал под нос номера дел, как кассир пересчитывает сдачу.

Внутри пахло пылью и старым табаком. Окно выходило во двор; на подоконнике доживал засохший фикус — по виду, резолюцию о поливе он ждал уже несколько лет. Пепельница на краю стола была забита окурками без фильтра: майор экономил даже на фильтрах. Папки, как и в прошлый раз, лежали стопками потолще моей, и Ковалёв, чтобы принять мой пакет, разгрёб на столе место — как расчищают площадку под новый дом.

— Садись, Распутин. — Ковалёв из-за стола не встал. — Кофе будешь?

— Буду. Сахар у вас, судя по пепельнице, в дефиците.

— Без сахара. Другого здесь не держат. — Он разлил кофе по двум чашкам и принял пакет. — Показывай.

— Опись, как обещал. — Я выкладывал листы по одному. — Копия приёмки с печатью. Страница согласования. Запись сверки, расшифровка отдельно. Фрагмент эфира с отметкой времени.

— Медленнее, Распутин. Я тебе не стенографистка.

— Простите, профессиональное. У меня в эфире на опись давали четыре секунды.

— У меня на опись дают протокол. — Он записывал за мной каждый лист. — Расшифровку кто делал?

20
{"b":"982629","o":1}