Но постепенно лечение перестало быть главным. Павел был жив, был рядом, и я наконец позволила себе просто хотеть его.

После этого ночь словно потеряла границы. Мы то затихали, лежа рядом и восстанавливая дыхание, то снова тянулись друг к другу, и каждый раз меня заново обдавало жаром от того, насколько тесно мы были соединены — не только телами, но и магией.

Его сила текла сквозь меня вместе с моей собственной, и от этого близость становилась почти оглушающей. Я чувствовала Павла слишком остро: его дыхание, руки, поцелуи и то сладкое внутреннее тепло, которое разливалось во мне всякий раз, когда он снова притягивал меня к себе.

Мне казалось, что привыкнуть к нему невозможно. Каждый новый поцелуй отзывался ещё сильнее предыдущего, каждое прикосновение заставляло забывать о лечении, пока от профессиональной сосредоточенности не осталось почти ничего.

В какой-то момент Павел поймал мою ладонь и медленно поцеловал пальцы.

— Я всё ещё умираю?

Я прислушалась к его магии.

— Уже значительно менее убедительно.

— Жаль. Мне нравилось лечение.

Я рассмеялась и поцеловала его, прежде чем он успел сказать что-нибудь ещё.

Ближе к рассвету я уже совершенно точно знала, что проклятие отступает. Последний узел оставался возле сердца, но теперь он был слабым, почти прозрачным.

Я лежала рядом с Павлом, положив ладонь ему на грудь, и чувствовала под пальцами ровные удары сердца.

Он обнимал меня за талию, хотя никакой необходимости в этом уже не было. Я не стала ему об этом сообщать.

Пусть ещё немного полечится.

Когда последний след чужой магии наконец растворился, я сначала даже не поверила. Проверила поток один раз, потом второй, провела силой по всей системе от сердца до кончиков пальцев.

Чисто.

Я выдохнула и только тогда поняла, насколько сильно устала.

— Получилось, — прошептала я.

Павел открыл глаза.

За шторами уже занимался серый рассвет, и в его лице впервые за ночь не осталось ни боли, ни болезненной бледности.

— Я буду жить?

— К сожалению.

Он улыбнулся.

А потом притянул меня ближе и поцеловал.

На этот раз в этом не было ни необходимости, ни магии, ни лечения.

И именно поэтому я ответила особенно охотно.

Через неделю Павел приехал ко мне домой с огромным букетом белых роз.

Я увидела его из окна и ещё минуту пыталась придумать разумную причину не спускаться. Не придумала.

— Вам опять плохо? — спросила я вместо приветствия.

— Нет.

— Потоки нестабильны?

— Великолепны.

Я посмотрела на цветы в его руках.

— Тогда зачем вы здесь?

— Хотел пригласить вас на ужин.

Я растерялась.

— На ужин?

— Для начала.

— А потом?

Павел протянул мне букет.

— Потом я собирался какое-то время за вами ухаживать, чтобы вы не решили, будто я совершенно лишён приличий.

— Какое-то время?

— Неделю.

— Павел Андреевич.

— Хорошо. Две.

Я уже собиралась объяснить ему, что нормальные люди обычно не устанавливают сроки ухаживания заранее, когда он достал из кармана небольшую коробочку.

Я замолчала.

— Вы с ума сошли.

— Возможно.

Павел открыл коробочку. Внутри лежало кольцо.

— Но это началось ещё до проклятия.

Я подняла на него глаза.

Он больше не улыбался.

— Вы нравились мне задолго до той ночи, Анна. Я просто не знал, что имею хоть какой-то шанс. А теперь знаю и совершенно не собираюсь делать вид, будто мне достаточно одного ужина. Я в вас влюблён. И хочу жениться на вас.

Наверное, достойная женщина должна была попросить время на размышления.

Я взяла кольцо.

— Две недели ухаживаний всё равно будут.

Павел рассмеялся.

— Согласен.

— И цветы.

— Каждый день.

— Тогда можете надевать.

Он надел кольцо мне на палец и поцеловал.

Я ответила, улыбаясь ему в губы.

Пожалуй, за всю мою практику это было единственное лечение, после которого я оказалась счастливее собственного пациента.